22.
Когда за моей спиной закрылась дверь реанимационного отделения, я не побежала. У меня просто не было на это сил. Я шла по длинному, белому больничному коридору, прижимаясь плечом к стене, потому что внутри меня образовалась такая огромная, сквозная пустота, что меня шатало от любого сквозняка.
Я вышла на улицу. Дождь уже не просто накрапывал — он лил стеной, холодный, колючий, смывая с моего лица слезы, которые никак не хотели останавливаться.
Я понимала: у меня есть максимум несколько часов. Пока Даня спит под действием лекарств, пока его не перевели в обычную палату, пока он не забил тревогу. И, что еще важнее, пока Саша или его ищейки не поняли, что я осталась одна, без защиты.
Когда я вернулась в наш подъезд, у меня задрожали руки у замочной скважины. Я вошла в квартиру.
Я достала из шкафа старый дорожный чемодан. Его молния разошлась с противным, резким звуком, который показался мне криком в этой мертвой тишине. Я начала бросать туда вещи. Хаотично, без разбора. Джинсы, пара свитеров...
В какой-то момент я замерла посреди комнаты, сжимая в руках его старую, растянутую черную футболку. Она почти не пахла им — обычный стиральный порошок, — но это была единственная материальная ниточка, связывающая меня с ним. Я прижала её к лицу, зажмурилась и зарыдала, шумно втягивая воздух.
«Прости меня, родной. Прости. Я должна», — билось в моей голове.
Я аккуратно свернула футболку и спрятала её на самое дно чемодана, под ворох свитеров. Как самую дорогую, запретную драгоценность.
План побега зрел у меня в голове давно, еще когда я сидела на пластиковом стуле в больнице. Я знала, что Даня — гений в сети. Если я оставлю хоть одну зацепку, если я воспользуюсь своей банковской картой, если зайду в свои соцсети со своего телефона — он найдет меня за пять минут. Его злость и любовь не остановят его перед нарушением любых законов.
Поэтому действовать нужно было жестко. Радикально.
Первым делом я вытащила сим-карту из своего телефона. Прямо там, на полу в прихожей, я разломала пластиковый чип пополам и выбросила в мусорное ведро. Старый телефон я решила оставить — Даня знал его IMEI-код и мог отследить по вышкам связи. Я купила дешевый кнопочный «кирпич» в переходе и самую простую симку, оформленную на какого-то неизвестного человека.
Все свои деньги я сняла в банкомате наличными еще накануне. Никаких безналичных расчетов. Теперь я была невидимкой. Для банковской системы меня больше не существовало.
С работой пришлось расстаться в тот же день. Я написала заявление на увольнение по собственному желанию прямо в мессенджере своему начальнику, соврав, что мне срочно нужно уехать из страны по семейным обстоятельствам. Артур пытался мне звонить, писать, но его сообщения уходили в никуда — мой старый номер уже был «вне зоны доступа». Мне было безумно жаль бросать проект, коллег, но это была цена безопасности. Моей и Даниной.
Квартиру я искала на окраине города. Самый серый, невзрачный спальный район, где дома похожи на огромные бетонные коробки, а люди по утрам сливаются в одну безликую массу. Я нашла объявление от частника — пожилой женщины, которая сдавала крошечную «однушку» в старой пятиэтажке. Ей было всё равн о, кто я и откуда. Главное — оплата наличными на месяц вперед и никаких вопросов.
Переезд занял от силы два часа. Я вызвала обычное городское такси, назвав адрес соседнего дома, чтобы не оставлять лишних следов.
Когда такси уехало, я стояла посреди чужого, грязного двора со своим единственным чемоданом. Я посмотрела вверх, на серые окна своей новой «крепости», и поняла, что отныне я совершенно, абсолютно одна.
Новая квартира встретила меня запахом старой мебели, пыльных ковров и чужой, прожитой жизни. Здесь не было ничего от моего уютного дома. Обои в цветочек, скрипучий диван, допотопный холодильник, который дребезжал по ночам так, словно пытался взлететь.
Первые две недели я жила как в бреду. Я устроилась на работу в небольшую архивную контору при местной поликлинике — перебирала бумажные карточки пациентов, заносила данные в старый компьютер. Работа была скучной, монотонной, платили копейки, но это было именно то, что мне нужно. Там никто не задавал вопросов. Никто не знал, кто я. Я была просто «Викой из регистратуры».
Каждый вечер я возвращалась в свою холодную квартиру. Я не включала свет — просто сидела у окна, глядя на то, как сумерки укутывают чужой, незнакомый мне район.
Мои мысли всегда возвращались к нему.
«Как он там? Выписали ли его? Прочитал ли он письмо? Ненавидит ли он меня?» — эти вопросы крутились в моей голове, как заезженная пластинка.
Иногда мне хотелось выть от этой невыносимой, звенящей тоски. Я безумно скучала по его голосу, по его тяжелым шагам за стеной, по тому, как он хмурился, когда я шутила над ним. Я засыпала, прижимая к себе его футболку, и мне казалось, что я всё еще чувствую тепло его тела.
Я стерла себя из его жизни. Я спасла его от Саши, спасла от новой пули. Но цена, которую я заплатила за эту безопасность, оказалась слишком высокой. Я выжила. Но перестала жить.
Девяносто дней. Три бесконечных месяца пустоты.
Я научилась жить на автопилоте. Моё утро начиналось механически: заварить безвкусный растворимый чай, натянуть невзрачный свитер, дойти до архива, весь день перекладывать пыльные папки с пожелтевшими листами чужих историй болезней, вернуться назад в свою холодную съёмную «однушку». Я стерла себя. Я заставила себя поверить, что так надо. Что моя любовь — это яд, а моё исчезновение — единственная противоядие, которое спасет Даню.
Я не ждала, что он будет меня искать. Точнее, я безумно боялась этого и одновременно... каждую ночь выла в подушку от того, что он послушался меня. Что он принял этот чертов выбор. Он выжил, его выписали, он вернулся к своей жизни — и в этой жизни больше не было места для меня. Я сама этого хотела. Так почему же внутри всё выжжено дотла?