23.
От лица Дани.
Сознание возвращалось ко мне рывками. Сначала — вязкая, тяжелая темнота, потом — назойливый писк где-то справа и запах спирта.
Я помнил выстрел. Помню этот дикий, обжигающий удар в грудь, от которого перехватило дыхание. Помню лицо Вики — её огромные, полные ужаса глаза, её крик, который затих где-то вдали, когда я падал. Я боролся за каждый вдох там, в темноте, только потому, что знал: она там, она плачет, ей страшно. Я не мог оставить её одну с этим безумцем Сашей.
И вот я открыл глаза. Потолок — белый, стерильный. Свет больно ударил по зрачкам.
— Вика... — попытался позвать я, но из горла вырвался только сухой, надрывный хрип.
Я повернул голову. В палате было пусто. Только мерно капала капельница и шуршал кондиционер. Но я кожей чувствовал её присутствие. Запах её духов — легкий, цветочный, едва уловимый — еще витал в воздухе. Она была здесь. Совсем недавно.
Я почувствовал, как на губах еще горит её поцелуй. Слабый, соленый от её слез. Она целовала меня, пока я спал. Почему же она ушла?
Я попытался пошевелиться, и грудную клетку тут же прошило раскаленной спицей боли. Стиснув зубы, я с трудом повернул правую руку. Пальцы наткнулись на что-то бумажное на тумбочке. Белый лист, сложенный вчетверо.
Внутри всё похолодело. Какое-то нехорошее, липкое предчувствие сжало горло сильнее, чем любая рана. Я дрожащими пальцами взял бумагу. Развернул.
«Даня. Если ты читаешь это письмо...»
С каждым прочитанным словом воздух в палате становился всё более разреженным. Мне казалось, что меня снова подстрелили, но на этот раз пуля была разрывной и попала прямо в душу.
«...я — твоя самая большая уязвимость... Я ухожу... Пожалуйста, не ищи меня».
— Нет... нет, Вика, что ты несешь? — прохрипел я, и по моей щеке, покатилась обжигающая слеза.
Я читал и перечитывал эти строки, пока буквы не начали расплываться. Ярость, дикая, необузданная ярость смешивалась с невыносимым отчаянием. Она решила за меня. Она решила, что так будет лучше. Она думает, что спасает меня, в то время как она просто разрывает мне сердце.
— Дура... какая же ты дура, Вика... — мой голос сорвался на глухой, животный стон.
Я скомкал письмо в кулаке, прижимая его к лицу. Бумага пахла и её горем. В этот момент я, человек, который никогда не позволял себе слабости, который привык всё контролировать и ломать любые преграды, просто сломался.
Я зарыдал. Это были не просто слезы — это были судорожные, рваные всхлипы взрослого мужчины, который только что понял, что его жизнь, за которую он так отчаянно цеплялся на операционном столе, превратилась в пепел. Аппараты в палате зашлись в истеричном писке, реагируя на мой пульс, но мне было плевать.
Она ушла. Моя Вика, ради которой я был готов сжечь этот город, просто исчезла, оставив меня в этой стерильной, ледяной пустоте.
Прошло три недели, прежде чем меня выписали. Физически я восстанавливался быстро — врачи называли это чудом, но я знал, что это просто злость. Злость, которая текла по моим венам вместо крови, заставляя меня вставать, делать первые шаги, превозмогая боль в легком, и заново учиться дышать.
Но когда я наконец переступил порог своей квартиры, меня накрыло.
Я стоял в прихожей, и тишина в квартире была такой плотной.
Я прошел на кухню. На столе стояла та самая чашка.
Я сел на стул, обхватил голову руками. Боль в груди отозвалась резким уколом, напоминая о себе.
— И где ты, Вика? — спросил я в пустоту.
Конечно, я пытался её найти. В первый же вечер, как только добрался до своего компьютера. Пальцы летали по клавиатуре, я вскрывал базы данных, отслеживал транзакции её карт, проверял камеры вокзалов. Но она была умнее, чем я думал. Или ей кто-то помог. Она обналичила все деньги, выключила телефон и словно растворилась в воздухе.
Я мог бы продолжить. Мог бы копнуть глубже, нанять людей, перевернуть каждый камень. Но каждый раз, когда я заносил руку над клавишей «Enter», перед глазами вставали строчки из её письма: «Умоляю тебя... отпусти меня. Это мой единственный шанс научиться жить заново без этой удушающей вины».
Я бил кулаком по столу, до тех пор, пока костяшки снова не превратились в кровавое месиво.
— Я ненавижу тебя за это, — шептал я, глядя на её фотографию в телефоне. — Ненавижу за то, что ты заставила меня выбирать между моей любовью и твоим спокойствием.
Дни превратились в серый кисель. Я вернулся к стримам, потому что тишина в наушниках была лучше, чем тишина в квартире. Мои зрители замечали, что я изменился. Я стал еще жестче, еще молчаливее. Мои шутки стали злыми, а взгляд — ледяным.
По ночам я не мог спать. Я ложился на её сторону кровати, вдыхая остатки её запаха, который предательски быстро исчезал. Я вспоминал её смех, её вечное «Даня, ты опять не выключил свет в студии!», её теплые ладони на моих щеках...
Я поправился. Шрам на груди затянулся, оставив некрасивый след. Но шрам внутри только кровоточил. Каждый раз, выходя из подъезда, я инстинктивно смотрел на её дверь. Ждал, что она откроется, и оттуда выскочит она — вечно спешащая и такая моя.
Но дверь оставалась закрытой.
Я жил в режиме ожидания. Я не смирился, нет. Я просто затаился. Я знал, что этот город слишком тесен для двоих людей, которые связаны такой болью. Я знал, что рано или поздно судьба подставит нам подножку. И тогда я её уже не отпущу.