21.
Утро началось с резкого, пронзительного звонка на телефон. Я подскочила с кровати, мгновенно выныривая из липкого, полузабытого сна. Сердце заколотилось в горле. Пальцы скользили по экрану, пока я пыталась нащупать кнопку ответа.
— Виктория? — раздался в трубке бодрый, невероятно облегченный голос лечащего врача. — Доброе утро. Спешу вас обрадовать. Даниил пришел в себя. Дышит сам, показатели отличные. Он сразу спросил про вас. Приезжайте.
На мгновение мир вокруг меня замер. Мои губы сами собой дрогнули, и на лице впервые за эти кошмарные недели появилась настоящая, искренняя улыбка. Он очнулся. Мой Даня вернулся.
Но уже через секунду эта улыбка угасла, сменившись горьким, удушающим спазмом в груди. Радость мгновенно отравила ледяная реальность: он пришел в себя, а это значит, пришло время мне исчезнуть.
Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная тень прежней Вики — растрепанная, с темными кругами под глазами. Я подошла к столу в его студии, где лежало вчерашнее письмо. Я взяла этот плотный лист, исписанный моими слезами и чернилами. Посмотрела на него с такой бесконечной тоской, словно держала в руках приговор самой себе. Медленно, бережно свернула бумагу и опустила в карман сумки.
Дорога до больницы прошла как в тумане. Я шла по серым улицам, усыпанным мокрыми осенними листьями, и каждый шаг давался мне с трудом.
Когда я подошла к дверям, у меня перехватило дыхание. Я остановилась перед дверью с табличкой «Палата №4». Рука застыла на металлической ручке. Сердце билось так бешено, что казалось, его стук слышен на весь коридор.
«Ты должна быть сильной, — приказала я себе, чувствуя, как подкашиваются колени. — Улыбайся. Он не должен видеть твою боль».
Я сделала глубокий, судорожный вдох, стараясь унять дрожь в теле, повернула ручку и вошла.
В палате было тихо, но теперь этот покой не казался мертвым. Аппарат ИВЛ был отключен. Даня лежал на подушках, его голова была повернута к двери. Когда я вошла, его глаза — всё еще уставшие, подернутые сонной дымкой, но такие невероятно родные, темные — мгновенно сфокусировались на мне.
На его бледных губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
— Вика — его голос был тихим, хриплым, едва различимым.
Я едва сдержала рыдание, рвущееся наружу. Быстро подошла к кровати, опустилась на колени прямо на холодный больничный линолеум и осторожно взяла его руку. Его пальцы были теплыми. Настоящими. Живыми.
— Привет, — выдохнула я, прижимаясь щекой к его ладони. Я изо всех сил старалась улыбаться, хотя внутри меня всё рассыпалось на мелкие осколки. — Ты как?
— Как будто меня переехал грузовик... а потом сдал назад, — слабо пошутил он, и в его глазах блеснула та самая, привычная мне искра. Он попытался сжать мои пальцы, но сил почти не было. — Ты... ты плакала?
— От радости, глупый, — соврала я, быстро смахнув покатившуюся слезу свободной рукой. — Доктор сказал, что ты идешь на поправку. Ты справился, Даня. Ты у меня такой сильный.
Он долго смотрел на меня, изучая каждую черточку моего лица, словно пытался запомнить. Его свободная рука медленно поднялась и коснулась моих волос, запутываясь в прядях. Этот жест был таким интимным, таким домашним, что у меня защемило в груди.
— Я так испугался за тебя, Вик... — тихо прошептал он, и его взгляд стал серьезным, глубоким. — Когда этот ублюдок выстрелил... я думал только о том, чтобы он не тронул тебя. Больше никто и никогда не сделает тебе больно. Я обещаю. Мы уедем отсюда, как только меня выпишут. Начнем всё сначала.
Каждое его слово вонзалось в мое сердце раскаленной иглой. Он строил планы на наше будущее. Он выжил ради меня. А я сидела перед ним и знала, что этого «сначала» никогда не будет.
— Да, родной. Конечно, уедем, — шептала я, целуя его теплую ладонь, ловя губами каждый миллиметр его кожи. — Всё будет хорошо. Мы со всем справимся. Только тебе нужно отдохнуть. Тебе нужны силы, чтобы поправиться.
— Побудь со мной... пока я не засну, — его веки уже тяжело смыкались, действие сильных обезболивающих давало о себе знать.
— Я здесь. Я никуда не уйду, — снова солгала я, чувствуя, как эта ложь выжигает меня изнутри.
Я наклонилась к нему. Наши губы встретились в мягком, невероятно нежном и бесконечно печальном поцелуе. В этом поцелуе не было страсти — только тихая, глубокая любовь, смешанная с соленым вкусом моих слез. Я целовала его так, словно пыталась вдохнуть в него всю свою жизнь, забрать его боль себе.
Даня глубоко вздохнул, его дыхание выровнялось. Его рука, державшая мою ладонь, медленно расслабилась и безвольно легла на простыню. Он уснул — с легкой, спокойной улыбкой на губах, уверенный в том, что когда он проснется, я всё так же буду сидеть рядом.
Я сидела неподвижно еще минут пять, боясь нарушить его сон. Слезы текли по моим щекам непрерывным потоком, капая на больничное одеяло.
— Прости меня, — беззвучно, одними губами прошептала я.
Медленно, стараясь не издать ни единого звука, я поднялась. Мои руки дрожали, когда я полезла в сумку и достала то самое письмо. Я посмотрела на спящего Даню в последний раз. Запомнила его растрепанные волосы, бледные губы.
Я бережно положила свернутый лист бумаги на прикроватную тумбочку, прямо рядом с его рукой, чтобы он сразу увидел его, когда проснется.
Я наклонилась и еще раз, невесомо, едва касаясь губами, поцеловала его в висок.
— Я люблю тебя, — едва слышно прошептал мой голос в тишине палаты.
Я развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг от его кровати казался шагом который излучает нас. Я физически чувствовала, как от меня отрывается огромный, самый важный кусок жизни.
Я подошла к двери, взялась за холодную пластиковую ручку. Оглянулась. Даня спал, его грудь мерно поднималась и опускалась.
Я вышла в пустой, холодный коридор и тихо прикрыла за собой дверь. Раздался негромкий, сухой щелчок замка.
И этот звук показался мне самым страшным во всей вселенной. Это был не просто звук закрывающейся больничной двери. Это был щелчок, который навсегда разделил наши жизни на «до» и «после». Дверь, которая отрезала меня от моего счастья, оставив меня одну в ледяной, пустой неизвестности.
Я прислонилась спиной к стене коридора, закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала, сползая на пол. Всё было кончено. Я спасла его. Но разрушила себя.