19.
Я открывала глаза в квартире Дани. Перебраться туда полностью казалось единственным способом не сойти с ума, но это же меня и убивало. Каждый угол здесь кричал о нем.
Я ходила по комнатам в его огромной толстовке, которая пахла им всё слабее с каждым днем. Этот запах — смесь дорогого табака, горького кофе и чего-то неуловимо мужского, теплого — улетучивался, и от этого у меня внутри всё сжималось в паническом ужасе. Я утыкалась носом в воротник и плакала, пока ткань не становилась мокрой.
Я почти не ела. Еда казалась безвкусным картоном. На кухонном столе так и стояла его недопитая чашка с засохшим ободком от кофе — у меня не поднималась рука её помыть. Мне казалось, что если я помою её, то сотру последнюю деталь его присутствия в реальном мире.
Пытаясь как-то занять себя, я заходила в его студию. Компьютер был выключен, его черные мониторы отражали моё бледное, осунувшееся лицо с огромными тенями под глазами. Я помню, как сидела здесь на полу, прижавшись спиной к его креслу, и вспоминала...
Это было всего пару недель назад. Был теплый, дождливый вечер. Даня только закончил свой пятичасовой стрим, он был уставшим, с красными от напряжения глазами. Я зашла тихо, неся ему кружку с ромашковым чаем. Он посмотрел на меня, и весь его суровый, «стримерский» образ мгновенно осыпался, как сухая штукатурка. Он притянул меня к себе, усадил на свои колени, зарываясь лицом в мои волосы.
— Как же я устал, — прошептал он тогда, и его руки, сильные и надежные, обнимали меня за талию. — Но когда ты заходишь, у меня как будто батарейка заново заряжается. Больше никуда тебя не отпущу, поняла?
Я тогда смеялась, целовала его в колючую щеку и обещала, что всегда буду рядом. И это было самое абсолютное, чистое счастье, которое только можно представить...
От этого воспоминания в груди заныло так сильно, что я согнулась пополам, хватаясь за край стола. Боль была почти физической.
«Я обещала... Обещала быть рядом. И посмотри, к чему это привело», — шептал мне внутренний голос, сочащийся ядом вины.
Каждый поход в больницу был преодолением. Я ехала в метро, глядя на беззаботные лица людей, и чувствовала себя призраком. В моей сумке лежал блокнот — я начала записывать туда всё, что хотела сказать Дане, потому что в палате у меня часто пропадал голос.
Сегодня в реанимации было особенно тихо. За окном шумел унылый осенний дождь, крупные капли лениво сползали по стеклу. Я сидела у его кровати, держа его за руку. Его пальцы были неподвижны.
— Данечка... — прошептала я, поглаживая его холодное запястье. — Сегодня ровно неделя. Врачи говорят, что твои показатели стабилизируются. Но ты всё еще спишь. Почему ты так долго спишь? Тебе там, в твоей темноте, спокойнее, да? Без меня... без моих проблем.
Я посмотрела на его лицо. На нем не было той едкой ухмылки, с которой он встретил Сашин пистолет. Он выглядел беззащитным. И тут меня осенило — с резкой, ослепляющей ясностью.
Даня — боец. Он сильный, умный, он умеет выживать в самых грязных ситуациях. Он годами справлялся со своими врагами сам. И единственным его слабым местом, его единственной уязвимостью... была я.
Саша стрелял в него не потому, что ненавидел Даню. Саша стрелял в него, чтобы наказать меня. Чтобы показать свою власть. И пока я рядом с Даней, пока я дышу с ним одним воздухом, Саша и его влиятельный отец всегда найдут способ ударить снова. И в следующий раз Даня может не выжить.
«Если я останусь, я убью его», — эта мысль прозвучала в моей голове как своеобразный выстрел. Четко. Громко. Безжалостно.
Я посмотрела на его руку в своей ладони. Сердце разрывалось на мелкие, острые осколки, которые впивались в душу.
Я должна уйти. Не потому, что разлюбила — боже, я любила его так, что дышать было больно. А именно потому, что моя любовь стала для него смертным приговором. Я должна исчезнуть из его жизни, оборвать все ниточки, спрятаться так глубоко, чтобы никто и никогда не смог использовать меня против него.
Я приняла это решение в полумраке реанимационной палаты, под мерный писк приборов. Это было самое страшное решение в моей жизни, но я знала: это единственный способ сохранить ему жизнь.
Прошла еще одна неделя. Семь дней, которые слились в бесконечный, монотонный круг из больничных палат, запаха антисептика и тихого, сводящего с ума тиканья часов в реанимации.
Даня медленно, но уверенно шел на поправку. Каждый день я ловила лечащего врача в коридоре, заглядывая ему в глаза с немой мольбой. Сегодня доктор — пожилой, седовласый мужчина в очках — улыбнулся мне чуть теплее, чем обычно.
— Ну всё, Виктория, выдыхайте, — тихо сказал он, похлопав меня по плечу. — Кризис миновал. Легкое восстанавливается, молодой организм творит чудеса. Его сердце работает отлично. Думаю, день-два — и мы полностью снимем его с аппарата ИВЛ. Он придет в себя. Вы можете потихоньку готовиться к его пробуждению.
Доктор ждал, что я закричу от радости, упаду ему на шею или разрыдаюсь от облегчения. Но у меня внутри словно повернулся ледяной ключ. Моё сердце замерло.
— Спасибо, доктор... — выдохнула я, силясь выдавить подобие улыбки. — Спасибо вам огромное.
Я развернулась и пошла по коридору, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног. Он выжил. Мой Даня будет жить. Но эти прекрасные новости означали только одно: мой обратный отсчет запущен. Моё время рядом с ним истекло. Если я не уйду сейчас, пока он слаб, пока он не может остановить меня своим властным, пронзительным взглядом — я не уйду никогда. А значит, снова подвергну его смертельной опасности.
Вернувшись в его пустую квартиру, я заперла дверь на все замки. Здесь по-прежнему царил полумрак. Я прошла в его студию, села в кресло и включила настольную лампу. Желтый круг света выхватил из темноты чистый лист бумаги и черную гелевую ручку.
Я должна написать ему. Я не могу просто раствориться, оставив его в неведении. Он должен понять, почему я это делаю.