18.
Я сидела в самом углу, прижавшись спиной к стенке машины. Я смотрела на Данину руку, которая безвольно свисала с носилок. Его пальцы были холодными. Я накрыла их своими ладонями, пытаясь отдать ему всё свое тепло, всю свою жизнь, лишь бы эта тонкая линия на мониторе не превратилась в прямую.
— Данечка, слышишь? — шептала я, пока машина прыгала на каждой кочке. — Не смей сдаваться. Ты же такой упрямый. Ты не можешь меня вот так бросить. Мы же только начали...
Монитор издал длинный, тягучий писк.
— Заводись! — рявкнул врач, хватаясь за дефибриллятор.
Я закрыла глаза, не в силах смотреть на то, как тело любимого человека подпрыгивает от разрядов тока. В этот момент я впервые осознала: я — причина этого ада. Моя доверчивость, моя гордость — всё это привело к тому, что сейчас он умирает.
Больничные коридоры казались бесконечными лабиринтами. Стены выкрашены в этот типичный, давящий на психику светло-зеленый цвет, который, казалось, впитывал в себя все страдания этого места. Я сидела в приемном покое на жестком стуле, обхватив себя руками. Моя одежда всё еще была в засохших бурых пятнах — это была кровь человека, которого я любила больше жизни.
Когда вышел хирург, я не сразу поняла, что он идет ко мне. Он выглядел как человек, который не спал неделю: помятый халат, уставшие, покрасневшие глаза.
— Мы сделали всё, что могли, — сказал он, и этот голос прозвучал как приговор. — Пуля прошла в миллиметрах от сердца, задела легкое. Огромная кровопотеря. Мы его стабилизировали, но... он в критическом состоянии. Реанимация. Ближайшие часы решат всё.
Я хотела что-то спросить, но горло перехватило спазмом. А через десять минут в этом же коридоре появились полицейские.
Допрос был пыткой. В кабинете следователя пахло дешевым табаком и пылью. Следователь — мужчина с усталыми глазами и глубокими морщинами — смотрел на меня не как на потерпевшую, а как на досадную помеху.
— Виктория, — он отложил ручку, — я всё понимаю. Покушение, стресс. Но давайте будем реалистами. Саша Н. — это не просто имя. Это человек, за которым стоит целая империя. У нас нет гильз, пистолет исчез, машина сожжена.
— Но я свидетель! — мой голос сорвался на визг. — Я видела всё! Он стрелял! Он сказал: «Мы еще увидимся»!
Следователь тяжело вздохнул, глядя в окно, где начинал накрапывать скучный осенний дождь.
— Ваши слова против алиби, заверенного подписями высокопоставленных лиц. Вы хотите, чтобы я отправил своих ребят против людей, у которых в подчинении весь этот город? В лучшем случае нас просто уволят. В худшем — мы все исчезнем. Поймите, вы играете против системы.
Это была пощечина. Реальность ударила меня сильнее, чем любая пуля. Бессилие накрыло с головой — тяжелое, холодное, как плита на кладбище. Я поняла: Саше не будет ничего. Он будет гулять по ресторанам, смеяться, строить планы, пока Даня будет бороться за каждый вдох в палате, в которой пахнет смертью.
Я вышла из участка на улицу, и холодный дождь тут же прилип к моим волосам. Мир продолжал вращаться. Кто-то купил кофе, кто-то смеялся, обсуждая планы на выходные. А мне хотелось упасть на колени и выть, потому что справедливости не существовало.
Вход в реанимацию был для меня как проход в иной мир. Здесь время текло иначе: тягуче, медленно, по каплям из капельниц.
Когда я вошла, меня встретил гул медицинских приборов. Это был ритм жизни Дани: пик-пик-пик.
Он лежал посреди палаты — такой маленький и беззащитный под ворохом простыней и трубок. Его кожа приобрела какой-то сероватый, болезненный оттенок. Я тихо подошла к кровати, стараясь не задеть стойки с растворами.
Сев на табурет, я протянула руку и коснулась его пальцев. Они были ледяными, несмотря на тепло больничной палаты. Я начала осторожно растирать их, пытаясь согреть, и слезы, которые я сдерживала весь день, беззвучно покатились по щекам.
— Даня... — мой голос был едва слышным шепотом. — Ты только не уходи, ладно? Ты же всегда был самым упрямым для человеком, которого я знала. Пожалуйста, будь упрямым сейчас.
Я смотрела на монитор, где скакала зеленая кривая пульса. Каждый её подъем был для меня как молитва.
— Я сегодня была в полиции, — продолжила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. — Они сказали, что ничего не могут сделать. Что Саша... что он выше закона.
Я замолчала, глядя на его неподвижное лицо. В памяти всплыли кадры последних недель: его попытки оттолкнуть меня, его суровые взгляды, то, как он запирал двери, как проверял окна... Он ведь знал. Он чувствовал эту тьму, которая шла за ним, и он пытался меня спрятать. А я? Я просто влетела в этот пожар, как мотылек, и сожгла его вместе с собой .
«Это я виновата», — эта мысль, как ядовитая змея, начала впиваться в мой мозг. «Если бы я не была такой наивной, если бы не поверила в этот бред про адвоката, если бы осталась дома — он был бы сейчас жив и здоров. Он был бы свободен».
— Прости меня, — прошептала я, прижимаясь лбом к краю его кровати. — Я такая дура. Я принесла тебе только боль. Ты так старался меня защитить, а я... я стала твоим палачом.
Я плакала тихо, чтобы не тревожить датчики, которые могли сработать на мой всхлип. Я чувствовала себя такой ничтожной, такой лишней в этом мире. Глядя на то, как он борется за жизнь, я осознала страшную правду: пока я рядом, я — его слабость. Я — мишень. И пока я здесь, кто-то вроде Саши всегда будет целиться в нас обоих.
Я подняла голову, посмотрела на его бледное, искаженное болью лицо в последний раз в этот день, и пообещала себе, что найду способ всё исправить. Даже если ценой станет моё собственное сердце.
Дни потеряли свои имена. Понедельник, среда, суббота — всё это превратилось в одну бесконечную, серую ленту, которая медленно душила меня. Я просыпалась не от будильника, а от резкого толчка изнутри, словно моё сердце на секунду забывало, как биться, а потом судорожно наверстывало упущенное.