17.
Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Даня. Волосы растрепаны, на костяшках кровь, дыхание тяжелое. Он обвел комнату взглядом и, увидев меня, буквально за секунду оказался рядом.
— Вика! — он упал на колени перед диваном, его руки, холодные и дрожащие, обхватили мое лицо. — Прости меня... Боже, прости, это всё из-за меня...
Я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя запах его парфюма, смешанный с запахом бензина и холодного ночного воздуха. В этот момент мне было плевать на похитителей, на сливы и на весь мир.
— Ты пришел, — только и смогла выговорить я, захлебываясь слезами облегчения.
Он крепко прижал меня к себе, и я почувствовала, как его сердце колотится так же бешено, как моё.
— Больше я тебя ни на шаг не отпущу. Никаких «отдалений», никакой лжи. К черту всё это.
Ночной воздух был пропитан запахом мазута, прелой листвы и надвигающейся грозы. Мы вышли и я жадно вдохнула — пусть даже этот воздух был тяжелым и грязным. Даня держал меня за руку так крепко, словно боялся, что если разожмет пальцы, я рассыплюсь в пыль.
В этот момент тишину прорезал звук — тихий, почти невидимый шорох подошв. Мы остановились. Из-за угла полуразрушенного кирпичного склада, словно тень, отделившаяся от стены, вышел Саша.
На нем было пальто — дорогое, безупречно чистое, выглядящее нелепо среди этой разрухи. Но всё остальное в нем кричало о распаде. Его глаза... они не просто были полны безумия, в них плескалась какая-то черная, вязкая пустота. В правой руке он сжимал тяжелый пистолет. Оружие в его руке выглядело неестественно — он явно не умел им пользоваться, палец нервно дергался на спусковом крючке.
— Думаете, всё так просто? — его голос прозвучал неестественно тонко, почти как у ребенка, который играет в злого взрослого. Он сделал шаг вперед, и под его ботинками хрустнуло стекло. — Вика, глупая моя Вика... Я же говорил, что ты всегда будешь моей.
Даня даже не выдохнул. Он среагировал на инстинктах, которые я в нем никогда не видела. Он оттолкнул меня себе за спину, закрывая собой всё пространство. Его плечи стали широкими, непробиваемыми. Он превратился в живой щит.
— Саша, опусти пушку, — голос Дани был низким, как рокот перед бурей. Ни капли дрожи. Ни капли страха. — Ты уже зашел слишком далеко. Тебе не хватит смелости нажать на спуск.
— Смелости? — Саша расхохотался — сухим, надрывным смехом, который эхом разнесся по пустой промзоне. — Я потерял всё из-за тебя! Ты украл у меня всё!
Раздался выстрел. Звук был оглушительным, он ударил по ушам, как пощечина. Пуля прошила воздух, просвистела мимо уха Дани и с жалобным «дзынь» впечаталась в металлический столб позади нас. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам потекла горячая пыль.
Даня не шелохнулся. Он лишь слегка склонил голову, наблюдая за Сашей с таким выражением лица, будто тот пытался запустить в него бумажным самолетиком.
— Отличный выстрел, — произнес Даня. В его голосе проскользнула пугающая, холодная ирония. — Ты промахнулся на целых десять сантиметров. В следующий раз лучше закрой глаза, так будет честнее.
Саша взвыл от ярости. Его лицо пошло красными пятнами, вены на шее вздулись. Он вскинул пистолет обеими руками, уже более уверенно, его взгляд зафиксировался на груди Дани.
— Сдохни! — выкрикнул он.
Всё произошло в одно мгновение. Звук выстрела слился с моим криком, который я даже не успела осознать. Даня дернулся вперед, как будто его ударили молотом. Я увидела, как ткань его толстовки в центре груди провалилась внутрь, а затем мгновенно начала темнеть, становясь мокрой и блестящей в свете луны.
Он не упал сразу. Он сделал попытку шагнуть ко мне, но его ноги стали чужими. Даня медленно осел на колени, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было боли — только бесконечная, мучительная нежность и извинение за то, что он не смог уберечь меня до конца.
— Даня! — мой крик захлебнулся, когда я бросилась к нему.
В ту же секунду мимо нас с визгом пронеслась черная машина. Саша, отбросив пистолет, запрыгнул в салон. Его лицо в окне на секунду осветилось фонарем — торжествующая, безумная ухмылка человека, который совершил нечто великое.
— Ещё увидимся, моя дорогая... — прошептал он, и машина растворилась в ночи.
Тишина, наступившая после, была невыносимой. Она давила на уши, заполняла легкие. Я упала на колени рядом с Даней. Его кровь была такой горячей, она моментально пропитала мои ладони, когда я попыталась прижать их к его груди.
— Даня, смотри на меня! Не закрывай глаза, пожалуйста! — я трясла его за плечи, чувствуя, как его тело начинает обмякать.
Его губы дернулись. Из уголка рта тонкой струйкой потекла алая кровь. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывался только влажный хрип. Его кожа на глазах теряла оттенок, превращаясь в восковую маску.
— Скорая... — я судорожно тыкала в кнопки телефона, пока пальцы, скользкие от крови, не соскользнули. Я кричала в трубку, захлебываясь рыданиями, называла адрес, умоляла, угрожала... Но казалось, что мир вокруг замер.
Сирены появились как мираж. Сначала — призрачный свет вдалеке, затем — оглушительный вой, от которого внутри всё переворачивалось.
Люди в форме бежали к нам, их тяжелые ботинки гулко били по асфальту.
— Не двигать! Отойдите! Помогите, пульс падает!
Меня оттолкнули. Я как будто оказалась под толщей воды — я видела, как врачи разрезают ножницами его одежду, как яркие лампы скорой помощи высвечивают его бледное, безжизненное лицо, как кровь, смешиваясь с грязью, течет по асфальту.
Я вцепилась в край носилок, когда их стали поднимать.
— Я с ним! Я еду с ним!
Внутри скорой было тесно. Пахло спиртом, резиной и металлом. Врачи работали молча, слаженно, как роботы. Один из них зажимал рану, другой ставил капельницу, третий постоянно проверял пульс на шее Дани.
— Давление критическое! Давай адреналин! Еще! — кричал врач.