8.
— Вик... — его голос был едва слышным шепотом, сорванным и надтреснутым. — Пожалуйста.
Я зашла в квартиру и закрыла дверь прямо перед его носом. Я знала, что он всё еще стоит там. Но я не могла просто так его простить. Он должен был понять, что я — не вещь, которую можно выставить за дверь, когда у него «дела».
Я лежала в кровати, пытаясь уснуть, но в голове крутились его слова. «Проваливай». «Мне будет легче». Звук его голоса, его взгляд, когда я захлопнула дверь перед его носом. Я хотела забыть его, но сердце билось так, словно хотело вырваться из груди и побежать обратно.
Вдруг раздался стук. Тихий, нерешительный, но настойчивый. Тук... тук-тук... Не в стену. В мою дверь.
Я вздрогнула. Сердце моментально ушло в пятки. Даня.
Я встала, накинула халат и подошла к двери. В глазок было видно его осунувшееся лицо. Он стоял, опустив голову, с рюкзаком за спиной. Выглядел ужасно — будто его выжали досуха.
Я открыла дверь, оставив её на цепочке.
— Чего тебе? — мой голос был сухим и холодным.
— Вик, пожалуйста... — он поднял на меня взгляд, и в нем была такая нечеловеческая тоска, что я чуть не дрогнула. — Пусти. Мне нужно всё объяснить. Я не могу вот так.
— Ты уже всё объяснил неделю назад. Сказал, что я тебе мешаю.
— Нет! — он подался вперед, пытаясь открыть дверь шире, но цепочка не давала. — Я не это имел в виду. Я... я был в аду. Я знаю, что облажался. Что был конченым мудаком. Но я всё равно не могу вот так уйти. Дай мне пять минут. Если после этого ты скажешь, что хочешь, чтобы я исчез, я исчезну. Обещаю.
Его глаза умоляли. Я колебалась. Но его искренность, его боль пробивали мою обиду. Я медленно сняла цепочку и открыла дверь полностью. Он вошел, не поднимая головы.
Даня прошел в гостиную и просто рухнул на диван, обхватив голову руками. Он был похож на загнанного зверя.
— Саша, — тихо сказал он, и я вздрогнула от упоминания бывшего. – Он каким-то образом вышел на тех хейтеров, с которыми я давно воевал. Он начал им сливать про меня и про тебя. Он рассказал им, где ты работаешь. Какие у тебя привычки. Он угрожал, прислал мне фото твоих родителей. И моей мамы. Он сказал, что если я не сделаю, как он хочет, он... он заставит меня смотреть, как они медленно уничтожают всё, что мне дорого.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах была такая бесконечная, черная ненависть к самому себе.
— Я запаниковал, Вик. Я понял, что не могу тебя защитить. Что я сам — твоя слабость. Я думал, если я буду холодным, если я вытолкну тебя, они подумают, что ты мне не нужна. Что ты просто «временное увлечение». И отстанут от тебя. Я думал, что если ты будешь меня ненавидеть, тебе будет легче уйти. Прости меня. Я не хотел делать тебе больно. Я просто... просто не знал, что делать.
Я слушала его, и моя обида медленно, капля за каплей, начала отступать перед этой новой, страшной правдой. Мне было его жаль. Он прошел через ад, чтобы защитить меня, и в процессе сломал себя. Но...
— Я тебя понимаю, Даня, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю, почему ты это сделал. Но это не повод был так себя вести со мной. Ты не имел права решать за меня. Ты не имел права отталкивать меня, когда мне тоже было страшно. Ты не дал мне быть твоей опорой. Ты сделал меня чужой. И за это я на тебя обижена. Очень сильно.
Он попытался встать, сделать шаг ко мне, но я подняла руку.
— Ты попросил пять минут. Они закончились. Теперь я попрошу тебя. Уходи, Дань. Мне нужно подумать. Я не могу вот так просто взять и простить за то, что ты сделал.
Даня замер. Его плечи опустились. Он выглядел так, будто в него выстрелили. Он медленно развернулся и пошел к двери, не поднимая головы. Вышел. Я закрыла дверь. Но на этот раз не на замок.
Следующий день был невыносимым. Я понимала его мотивы, но обида, как едкий туман, заполняла все уголки моего сердца. Я шла на работу, а в голове крутились его слова.
Даня пытался. Он оставил у моей двери завтрак — мой любимый йогурт и круассаны. Я взяла еду, но ничего не ответила.
Я слышала, как он сидит у моей двери и ждет. Я видела его силуэт в глазке. Но не открыла. Он должен был почувствовать эту боль.
Вечером после работы я была особенно разбита. Встреча с клиентом прошла тяжело, я устала и физически, и эмоционально. Я позвонила Артуру — просто как знакомому, с которым можно было поговорить о работе, без всякой задней мысли. Он предложил подвезти меня, и я согласилась. Мне просто не хотелось идти одной, чувствуя себя такой опустошенной.
Мы подъехали к моему подъезду. Я вышла из машины. Артур, как обычно, вызвался донести мой пакет, и мы вместе подошли.
— Ну что, завтра созвонимся по проекту? — спросил он, протягивая пакет.
— Да, Артур. Спасибо, что подвез, — я искренне улыбнулась.
Он улыбнулся в ответ и, на прощание, положил руку мне на плечо, слегка сжав его. Дружеский жест, ничего больше.
Но в этот момент я подняла взгляд. И увидела его. Даня стоял у окна на четвертом этаже, как привидение. Его лицо было бледным, как мел, глаза — темными провалами. Он не двигался. Он просто смотрел на нас. На мою улыбку. На руку Артура на моем плече.
В его взгляде не было ненависти. Была только боль. Чистая, раскаленная боль. Мне на секунду стало его ужасно жаль, но потом я вспомнила его слова: «Балласт». «Проваливай».
Я резко зашла в подъезд, не оглядываясь. Я знала, что он всё ещё смотрит. А может, именно этого я и добивалась? Чтобы он почувствовал то же, что и я, когда он оттолкнул меня.
Когда я вошла в свою квартиру, я услышала громкий звук. В соседней квартире что-то разбилось. И следом — глухая тишина. Но я не пошла проверять. Я просто закрыла дверь. Моя обида всё еще была сильнее любви.