7.
Однажды вечером я нашла его на кухне — он пил пятую чашку кофе, глядя в окно в темноту. Я подошла со спины и осторожно обняла его, прижавшись щекой к его лопаткам.
— Дань... я скучаю по тебе. По нам. Пожалуйста, не закрывайся от меня.
Он замер на секунду, я почувствовала, как он хочет развернуться и обнять меня в ответ, но вместо этого он грубо отцепил мои руки от своей талии.
— Не сейчас, Вик. У меня нет на это сил. Твои «нежности» сейчас — это последнее, о чем я могу думать, когда мою маму доводят до нервного срыва.
Он вышел из кухни, даже не взглянув на меня. Я стояла в темноте, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Он защищал меня, да. Но в процессе этой защиты он методично уничтожал всё то, ради чего мы были вместе. Он превратил меня в объект, который нужно охранять, а не в девушку, которую он любит. И это было невыносимо. Обида копилась, превращаясь в тяжелый ком в горле. Я понимала: еще один такой выпад, и я просто не выдержу.
Напряжение в квартире достигло такого предела, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух. Даня не спал уже третьи сутки. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд стал колючим и подозрительным. Он вздрагивал от каждого шороха в подъезде.
Я зашла в студию с подносом еды. Запах там стоял невыносимый — смесь перегара от энергетиков, табачного дыма и пыли от работающего железа.
— Даня, поешь. Ты так долго не протянешь, — я поставила тарелку на край стола, стараясь не задеть ворох проводов.
Он даже не повернулся. Его пальцы бешено летали по клавиатуре, он что-то выкрикивал в микрофон, переписываясь с какими-то людьми в зашифрованных чатах.
— Убери это, Вик. Не до еды сейчас.
— Даня, посмотри на меня! — я сорвалась и развернула его кресло к себе. — Ты превратился в параноика! Ты не живешь, ты воюешь с тенями! Мы неделю не разговаривали как нормальные люди!
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не любовь, а холодную ярость.
— Ты что, тупая? — прошипел он, и это слово ударило меня больнее, чем пощечина. — Я пытаюсь спасти твою шкуру! Пытаюсь сделать так, чтобы завтра твои личные данные не висели на каждом столбе! А ты лезешь со своими котлетами и нытьем про «поговорить»!
— Моё нытье?! — я почувствовала, как слезы закипают в глазах, но на этот раз это были слезы гнева. — Я живу в этом аду вместе с тобой! Я терплю твой игнор, твою грубость, твою вонь в этой комнате! Я пытаюсь быть рядом, а ты выставляешь меня дурой!
— Так не терпи! — он вскочил, опрокинув стул. — Если тебе так плохо, если тебе не нравится, как я тебя защищаю — дверь там! Уходи к своей «нормальной» жизни, где никто не доксит матерей и не следит за подъездами! Проваливай, Вика! Мне так будет даже легче — не придется постоянно думать, не прирезали ли тебя, пока я в монитор смотрю!
Я замерла. В комнате повисла мертвая тишина. Слова «проваливай» и «мне будет легче» эхом отдавались в голове. Мои ногти так сильно впились в ладони, что я почувствовала боль.
— Хорошо, — тихо сказала я. Мой голос больше не дрожал. Он был ледяным. — Если я для тебя — обуза, которая мешает тебе «воевать», я уйду. Живи в своем бункере один, Даня. Наслаждайся своей безопасностью в полной пустоте.
Я вышла из студии, зашла в спальню и за пять минут скинула самые необходимые вещи в сумку. Он не вышел. Не остановил. Я слышала, как он снова начал яростно бить по клавишам.
Я вышла из квартиры, и громко захлопнула дверь. Звук замка прозвучал как выстрел, ставящий точку. Я прошла всего три метра по коридору — к своей старой двери. Ключ повернулся в замке с трудом, квартира встретила меня запахом пыли и одиночества. Стены между нами снова стали глухими.
Первая ночь в одиночестве была самой страшной. Я лежала в своей кровати, глядя в потолок, и слушала. В моей квартире было тихо, но за стеной — там, где была его студия — кипела жизнь.
Я слышала приглушенные басы его музыки. Слышала, как он орет на кого-то во время стрима. Его голос доносился до меня искаженным, злым. Каждое слово было как нож. Я понимала, что он так справляется с болью — через агрессию и шум, но мне от этого было не легче.
Я сидела на полу, прислонившись спиной к той самой стене, где раньше мы перестукивались. Мои бордовые ногти царапали обои.
«Ну почему ты такой гордый? — думала я, кусая губы. — Почему ты не пришел? Почему не постучал?»
К середине ночи шум за стеной изменился. Музыка смолкла. Раздался грохот — кажется, он что-то швырнул в стену. А потом наступила тишина. Страшная, тяжелая тишина. Я приложила ухо к стене и услышала... всхлип? Нет, Даня не мог плакать. Или мог? Это был звук разбитого человека. Глухой удар кулаком в стену — прямо там, где сидела я. Один раз. Второй. Слабо, без прежней ярости.
Он был там, всего в паре десятков сантиметров от меня. Разрушенный с воей паранойей, одинокий в своем огромном лофте. А я сидела здесь, сгорая от обиды и любви одновременно.
Я не могла уснуть. Каждое утро просыпалась от звона будильника, который ставила только для себя. Из его квартиры больше не доносилось ни единого звука – ни привычных басов, ни его громких реплик со стрима. Только давящая, абсолютная тишина, которая говорила о его полном истощении. Я представляла его там, сидящего в своем кресле, сгорбившегося, с потухшим взглядом. Мне хотелось ворваться, схватить его за плечи, накричать на него, а потом крепко обнять. Но обида, как железный замок, держала меня на месте. Как он мог? Как он мог так меня оттолкнуть?
Я прожила так неделю. Ходила на работу как автомат, не смотрела в сторону его двери, когда выходила из подъезда. Но сердце каждый раз предательски сжималось, когда я видела его машину на парковке — заваленную снегом, заброшенную.
Я пыталась убедить себя, что мне лучше одной. Что с Сашей было страшно, но Даня... Даня делал больно по-другому. Он выжигал душу своим холодом.
Вечером третьего дня я вернулась домой позже обычного. Я подошла к своей двери, уже достала ключи, как вдруг краем глаза заметила тень в конце коридора. Он стоял у своей двери, прислонившись к косяку. Он выглядел ужасно: впалые щеки, грязные волосы, трясущиеся руки.
Мы встретились взглядами. В его глазах было столько мольбы и такого дикого, нечеловеческого одиночества, что моя броня дала трещину. Но я вспомнила его «проваливай» и «ты мне мешаешь». Я демонстративно отвернулась и вставила ключ в замок.