Котенок для мафиози

Адриан

Два месяца.

Два месяца с тех пор, как Драго взяли. Два месяца с тех пор, как последний враг исчез с моего горизонта. Два месяца тишины.

Я просыпался каждое утро в одной и той же постели, с одной и той же женщиной. Её голова лежала на моём плече, её волосы пахли ванилью, её дыхание было ровным и спокойным. Она спала, а я смотрел на неё. Это стало ритуалом — просыпаться раньше и наблюдать. Не из собственничества. Из благодарности. Она осталась. После всего, что узнала, после всего, через что прошла, — она осталась.

Я преподавал. Университет восстановил меня после того, как история с Драго улеглась. Студенты всё ещё перешёптывались за моей спиной, но мне было плевать. Я входил в аудиторию, брал мел и писал формулы. Математика была единственным языком, который никогда не лгал. Два плюс два всегда равнялось четырём. Уравнения сходились. Люди — нет.

Но Лилия... Лилия была исключением.

Она заканчивала курс. Я видел, как она сидит на моих лекциях — не каждый день, но часто. Она думала, что я не замечаю. Я замечал всё. Её светлые волосы, её серые глаза, её тонкие пальцы, сжимающие ручку. Она больше не теребила рукав свитера — теперь она носила платья, которые я купил ей. Голубые, белые, пастельные. Она больше не была той испуганной девочкой из трейлерного парка. Она стала женщиной. Моей женщиной.

По выходным мы гуляли в саду. Гортензии цвели — двадцать пять кустов. Двадцать пять — по одной на каждый месяц, что мы были женаты. Она считала их, касалась лепестков кончиками пальцев, улыбалась. Я стоял в стороне и смотрел. Я не умел говорить о цветах, но я умел ценить моменты. И этот момент — она среди гортензий, с солнцем в волосах, — был одним из тех, которые я хотел запомнить навсегда.

Ноа и Чейз приходили по субботам. Ноа трещал без умолку, Чейз молча рисовал в своём скетчбуке. Я сидел в кресле у камина и наблюдал. За Лилией, за тем, как она смеётся над шутками Ноа, как она касается плеча Чейза, когда хочет привлечь его внимание. Она была центром этой маленькой вселенной. Моим центром.

Иногда заезжал Матео. Мы запирались в кабинете. Он докладывал о делах: порт работал, Бертони успокоился, Фелпс заплатил долги. Я слушал, кивал, отдавал приказы. Империя существовала, но я держал её на расстоянии вытянутой руки. Она больше не управляла мной. Я управлял ею — из тени, из кабинета, из дома, который стал настоящим домом благодаря ей.

В тот вечер всё было как обычно. Лилия сидела в гостиной с альбомом — рисовала сад. Я был в кабинете, разбирал бумаги. Матео зашёл попрощаться.

— Что-то ещё? — спросил я.

— Нет, босс. Всё чисто.

Он ушёл. Я остался один.

И тогда я заметил письмо.

Оно лежало на столе, под стопкой отчётов, которую Матео принёс раньше. Я не заметил его сразу — конверт был простым, белым, без обратного адреса. Я вскрыл его.

Внутри был один лист. На нём — одна строчка. Напечатанная на старой пишущей машинке, без подписи, без объяснений.

«Ты думал, что победил. Ты ошибался».

Я прочитал. Ещё раз. Ещё.

Кто-то знал. Кто-то, кого я не видел. Кто-то, кто ждал.

Я сжал листок в кулаке. Потом разжал. Разгладил бумагу, сложил и убрал в ящик стола. Никакой паники. Никаких эмоций. Я не имел права на эмоции — не сейчас, не когда она была в соседней комнате. Я должен был оценить угрозу, просчитать варианты, найти источник.

Но первое, что я сделал, — подумал о ней. О том, что она сидит в гостиной, в своём голубом платье, и рисует гортензии. О том, что она не знает. О том, что она не должна знать.

Я встал, поправил запонки — оникс, подарок матери, — и вышел в гостиную.

Она сидела на диване, поджав ноги. Альбом лежал на коленях. Карандаш замер в её руке. Она подняла голову, и её серые глаза — огромные, невинные, доверчивые — посмотрели на меня.

— Всё в порядке? — спросила она.

Её голос был мягким, как всегда. Тем самым голосом, который пробил мою тишину на первой лекции. Тем самым, который я слышал во сне.

Я подошёл ближе. Остановился над ней. Она смотрела снизу вверх — такая маленькая, такая хрупкая. Я наклонился, взял её лицо в ладони. Её щёки были тёплыми, мягкими. Я провёл большим пальцем по скуле.

— Да, — сказал я. — Всё в порядке.

— Ты какой-то напряжённый.

— Работа.

— Опять Бертони?

— Опять.

Она вздохнула и прижалась щекой к моей ладони. Её глаза закрылись. Она верила мне. Она всегда верила.

Я смотрел на неё и думал: «Кто бы ни прислал это письмо — ты не тронешь её. Я не позволю».

— Иди спать, — сказал я. — Я скоро приду.

— Ты всегда это говоришь.

— И всегда прихожу.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, уголками губ, — и встала. Проходя мимо, она коснулась моего плеча. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Я проводил её взглядом.

Когда она скрылась на лестнице, я вернулся в кабинет. Достал письмо из ящика. Смотрел на него долго. Потом достал телефон и набрал Матео.

— Босс?

— У нас проблема.

— Какая?

— Кто-то прислал мне письмо. Без подписи. «Ты думал, что победил. Ты ошибался».

Пауза. Матео не нужно было объяснять.

— Я начну проверку, — сказал он.

— Незаметно. Лилия не должна знать.

— Понял.

— И Матео.

— Да?

— Удвой охрану. Не вокруг дома — вокруг неё. В университете, в городе, везде. Я хочу, чтобы она была защищена, даже когда меня нет рядом.

— Будет сделано.

Я положил трубку. В кабинете было тихо. За окном качались сосны. Я смотрел на них и думал: «Кто бы ты ни был, ты совершил ошибку. Ты напомнил мне, что я не имею права расслабляться. Ты разбудил зверя. И когда я найду тебя — ты пожалеешь».

Я поднялся в спальню. Она уже спала — свернувшись калачиком, подтянув колени к животу. Я лёг рядом, обнял её. Она вздохнула во сне и прижалась ближе.

Я не спал. Я думал.

Два месяца тишины закончились.