Котенок для мафиози

Лилия

Он умирал три дня.

Три дня я сидела у его кровати, держала за руку и говорила — о маме, о трейлере, о фиалке на подоконнике, о том, как он учил меня кататься на велосипеде. Я рассказывала ему всё, что приходило в голову, лишь бы он слышал мой голос. Лишь бы не уходил.

Адриан был рядом. Он не говорил лишних слов — просто привозил меня в больницу утром и увозил поздно вечером. Иногда сидел в коридоре, иногда заходил в палату. Папа, кажется, был рад его видеть. Однажды папа попросил его поправить подушку, и Адриан — огромный, в чёрном костюме — аккуратно поправил.

На третий день папа открыл глаза. По-настоящему. Я сразу поняла: это ненадолго. Его взгляд был ясным, но каким-то... далёким. Как будто он уже наполовину был там, где мама.

— Лил, — прошептал он.

— Я здесь, пап. Я здесь.

— Прости меня.

Я сжала его руку. Слёзы уже текли по щекам, но я не замечала.

— За что?

— За всё. За долги. За сделку. За то, что ты вышла замуж не по любви.

— Пап, я люблю его. — Мой голос дрожал. — Я правда люблю его. Ты не виноват.

— Значит, хоть что-то хорошее из этого вышло. — Он слабо улыбнулся. — Ты счастлива?

— Да. Очень.

— Тогда всё было не зря.

Он закрыл глаза. Его дыхание стало медленным, прерывистым. Я сжала его ладонь сильнее.

— Пап. Пап, не уходи. Пожалуйста. Ты обещал.

— Передай им, что дедушка их любит. Заранее.

— Пап...

— И маме передай. Скоро. Увидимся.

Его пальцы дрогнули в моей руке — и затихли.

Я смотрела на него. На его лицо — спокойное, умиротворённое. На седые волосы, которые я гладила в детстве. На руки, которые когда-то держали меня, маленькую.

— Пап? — прошептала я. — Папа?

Он не ответил.

Я не закричала. Не разрыдалась. Просто сидела и держала его руку. Тёплую. Ещё тёплую.

Дверь открылась. Шаги. Адриан.

Он ничего не спросил. Просто подошёл, поднял меня со стула — я не сопротивлялась — и обнял. Я уткнулась лицом в его грудь, и только тогда слёзы прорвались. Я плакала громко, навзрыд, не сдерживаясь. Мои плечи тряслись, пальцы вцепились в его рубашку. Он стоял неподвижно, держал меня и гладил по спине.

— Он ушёл, — всхлипывала я. — Он ушёл, Адриан. Я не успела... я не успела сказать ему...

— Он знал, — тихо сказал Адриан. — Ты была с ним. Ты держала его за руку. Это всё, что нужно.

— Он сказал «прости меня». Он до конца винил себя.

— Он перестал винить, когда ты сказала, что счастлива. Ты дала ему покой.

Я плакала ещё долго. Адриан не двигался. Он был как скала — тёмная, неподвижная, надёжная. Врачи пришли и ушли. Медсёстры что-то говорили. Я не слышала. Я слышала только стук его сердца — ровный, спокойный, живой.

Потом, когда слёзы кончились и осталась только пустота, он взял меня за плечи и посмотрел в глаза.

— Мы поедем домой. Я всё устрою. Похороны, документы — я возьму на себя. Твоя задача — дышать. Поняла?

Я кивнула.

— И ещё. — Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы. — Ты не одна. Ты слышишь? Ты не одна.

— Я знаю, — прошептала я.

Он взял меня за руку и вывел из палаты. В коридоре я обернулась — последний раз. Папа лежал на кровати, как будто спал. Спокойный. Умиротворённый.

— Пока, пап, — сказала я одними губами.

И мы ушли.