Котенок для мафиози

Я проснулся в пустой постели.

Это было первое, что я заметил: её половина кровати была холодной. Не просто пустой — холодной. Она не вставала ночью попить воды или порисовать в гостиной. Она ушла. Давно.

Я сел. Плечо отозвалось болью — напоминание о вчерашнем. О перестрелке. О разговоре за дверью ванной. О ключе, который я не заметил. О двери, которую выбил плечом. О том, как она спала, свернувшись калачиком на моём плече.

Я встал. Прошёл по спальне, заглянул в ванную. Пусто. Спустился вниз. Гостиная, кухня, столовая, библиотека — никого. Тишина. Та самая тишина, которую я любил. Сегодня она душила.

— Лилия? — позвал я. Голос отразился от стен.

Ничего.

Я вышел в холл. У входной двери стоял Матео.

— Где она?

— Доминик отвёз её в университет. Час назад.

Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд.

— Почему меня не разбудили?

— Она просила не будить. Доминик сказал, что она выглядела... — он замялся.

— Как?

— Уставшей. И грустной. Она не хотела вас видеть.

Я хмыкнул. Не хотела видеть. Значит, всё ещё злится. Или боится. Или и то, и другое. После вчерашнего это было ожидаемо.

— Хорошо, — сказал я. — Я поеду в университет.

— Босс, может, дать ей время?

— Я дал ей ночь. Этого достаточно.

Я оделся. Чёрный костюм, белая рубашка, запонки с ониксом. Привычные движения. Привычный контроль. Но внутри что-то было не на месте. Как будто одна из переменных в уравнении сместилась, и я ещё не знал, как её вернуть.

В университет я вошёл через главный вход. Студенты расступались передо мной — как всегда. Я не обращал внимания. Шёл к аудитории 304. Её курс. Высшая математика. Сегодня по расписанию — теория вероятности.

Она сидела на своём месте. Третий ряд, слева. Волосы собраны в пучок, взгляд — в тетрадь. Она не подняла глаз, когда я вошёл. Не шевельнулась. Просто сидела, как статуя, и смотрела в одну точку.

Я начал лекцию. Голос ровный, как всегда. Формулы, определения, примеры. Я говорил о вероятности — о том, как просчитать шанс события, которое ещё не произошло. О том, как переменные влияют на результат. О том, что даже самое маловероятное событие возможно, если дать ему время.

Она ни разу не посмотрела на меня. Ни разу. За всю лекцию. Её ручка скользила по бумаге, но я видел: она не записывает. Просто водит линии. Бессмысленные, хаотичные.

Я закончил объяснение. Сделал паузу. Оглядел аудиторию. Пятьдесят два студента. Дети сенаторов, банкиров, судей. Будущие прокуроры и министры. И она. Моя жена. Которая не смотрела на меня.

Я хмыкнул. Если она не хочет смотреть — пусть. Но я не позволю ей прятаться. Ни от меня, ни от кого-либо ещё.

— Прежде чем вы уйдёте, — сказал я, и мой голос изменился. Я не повысил его — я сделал его ниже, глубже, тем самым тоном, который привлекал внимание всех в этой комнате. Дочь судьи Марчанта на первом ряду выпрямилась. Рыжая Ванесса подалась вперёд. Даже парни на заднем ряду перестали шушукаться. — Я хочу представить вам кое-кого.

Тишина. Абсолютная. Я обвёл аудиторию взглядом и остановился на ней.

— Мисс Кэллоуэй. Третий ряд.

Она замерла. Её ручка остановилась. Она не подняла глаз.

— Встаньте, пожалуйста.

Медленно — слишком медленно — она поднялась. Теперь она смотрела на меня. Её серые глаза были огромными, испуганными, но она смотрела.

Я обошёл кафедру и встал перед аудиторией.

— Я хочу, чтобы все вы знали, — сказал я, и мой голос разнёсся по аудитории, как раскат грома, — что эта женщина — не просто студентка. Она — моя жена.

По аудитории прокатился шум. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Дочь судьи Марчанта приоткрыла рот. Рыжая Ванесса побледнела. Я не обращал внимания. Я смотрел только на неё.

— Лилия Равелли, — продолжил я, и каждое слово звучало как удар колокола. — Она носит мою фамилию. Она живёт в моём доме. Она спит в моей постели. И она — единственное, что имеет значение.

Она стояла, вцепившись пальцами в край парты. Её лицо побледнело. Но она смотрела на меня — и в её глазах не было страха. Было потрясение.

— Я не делюсь тем, что принадлежит мне. Ни бизнесом. Ни территорией. Ни людьми. Она — моя жена. Любое слово, сказанное о ней, — слово, сказанное обо мне. Любой косой взгляд — вызов. Я не оставляю вызовы без ответа.

Тишина. Звенящая.

— Я не требую уважения. Я его обеспечиваю. Если у кого-то возникнут вопросы — я отвечу лично. В моём кабинете. После занятий. Лекция окончена. Все свободны. Миссис Равелли — останьтесь.

Они вышли. Быстро. Молча. Как мыши. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Она стояла у парты. Я — у доски. Между нами — пять метров и пропасть из недосказанного.

— Иди ко мне, котёнок, — сказал я.

Она не двинулась.

— Лилия. Иди сюда.

Она пошла. Медленно, нерешительно, но пошла. Остановилась в шаге от меня. Её глаза всё ещё были красными от вчерашних слёз, но смотрела она прямо. Моя маленькая жена. Моя храбрая девочка.

— Ты объявил это всем, — сказала она. — Зачем?

— Потому что ты пряталась. Весь урок ты не поднимала глаз. Ты боялась, что кто-то узнает. Теперь они знают. Бояться больше нечего.

— Это не твоё решение. Это моя жизнь.

— Ты — моя жизнь.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах борются обида, страх и что-то ещё — то, что она сама не хотела признавать.

— Ты скрыл все от меня, ну почти все. Но все равно ты меня обидел.

— Да, я понял. Я понял это слишком поздно. Я идиот.

— Ты идиот, — согласилась она. — Но ты... — она запнулась, — ты пришёл за мной. Даже зная, что я не хочу тебя видеть.

— Я всегда буду приходить.

— Почему?

— Потому что ты — единственное, что имеет значение.

Она смотрела на меня. Её губы дрожали. Она хотела что-то сказать — и не могла. Я не стал ждать. Я взял её лицо в ладони и поцеловал.

Медленно, но твёрдо. Она замерла на секунду, а потом ответила — робко, неуверенно, но ответила. Её пальцы вцепились в мою рубашку. Я прижал её крепче.

Когда я отстранился, она тяжело дышала. Её щёки горели.

— Я всё ещё злюсь на тебя, — прошептала она.

— Я знаю.

— И я всё ещё боюсь.

— Я знаю.

— Но я не ухожу.

— Этого достаточно.

Она прижалась лбом к моей груди. Я обнял её. Мы стояли в пустой аудитории, где десять минут назад я объявил её своей женой перед пятьюдесятью людьми.

— Ты купишь мне новую орхидею, — сказала она. — Ту, что я разбила.

— Десять.

— Хватит одной.

— Десять. Это не обсуждается.

Она чуть сжала мою рубашку.

— Ты невозможный.

— Я знаю.

— Но ты мой.

— Да. — Я поцеловал её в макушку. — А ты — моя.