Котенок для мафиози

Лилия

Утро началось с шёпота за спиной.

Я шла по коридору университета, и обрывки разговоров долетали до меня, как сухие листья. Девушки с моего потока — рыжая Ванесса и две её подруги — стояли у окна и обсуждали профессора Равелли.

— Он такой мрачный, — говорила Ванесса, поправляя волосы. — Как будто ему никто не нужен. Но это же вызов. Если растопить такой лёд...

— У тебя не получится, — усмехнулась вторая. — Он вообще ни на кого не смотрит.

— Смотрит, — возразила Ванесса. — На ту тихоню с искусствоведения. Кэллоуэй.

— На неё? — третья скривилась. — Она же серая мышь. Вечно в этих старых джинсах. Что он в ней нашёл?

Я прошла мимо, не замедляя шага. Серая мышь. Это слово задело меня меньше, чем месяц назад. Тогда я и сама в это верила. Сейчас — нет. Сейчас я была женой человека, который смотрел на меня так, будто я — единственный источник света в тёмной комнате. И это меняло всё.

После лекции я сидела в библиотеке, расставляя книги по истории импрессионизма, когда зазвонил телефон.

— Мисс Кэллоуэй? Это центральная больница Хартфорда. Ваш отец поступил с сердечным приступом. Состояние стабильное, но...

Книга выпала из рук. Я схватила сумку и выбежала.

В больницу меня пустили не сразу — папа был в реанимации. Я сидела в коридоре на пластиковом стуле, смотрела на белые стены и пыталась не думать о худшем. Врач вышел через час: опасности нет, но нужен покой и лечение. Я выдохнула.

Из больницы я поехала не домой, а в университет. Просто потому что не знала, куда ещё. Ноги принесли меня в сад — туда, где росли старые дубы и голубые гортензии. Я села на скамейку и разревелась.

— Лил!

Ноа бежал через газон, лимонный шарф развевался за спиной. Чейз — следом, молчаливый, с вечным скетчбуком. Они, видимо, шли с пар.

— Что случилось? — Ноа упал на скамейку рядом, схватил меня за плечи.

— Папа... сердце... в больнице...

— Жить будет? — спросил Чейз.

— Врачи говорят — да.

— Тогда будет жить. Мой дед пережил два инфаркта. До восьмидесяти трёх дожил.

Я посмотрела на него. Он говорил без пафоса, без лишних эмоций. Просто факт. И это помогало.

— Я так испугалась...

— Ты не одна, — сказал Ноа. — У тебя есть мы. И у тебя есть профессор Равелли.

— Он не просто профессор.

— Знаю. Он твой муж. И он, кажется, по уши в тебя влюблён.

Я не ответила. Но внутри что-то потеплело.

Ноа обнял меня и поцеловал в правую щёку — крепко, по-дружески.

— Это от меня. Заряд бодрости.

Чейз поцеловал в левую — легко, почти невесомо.

— Это от меня. Заряд спокойствия.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, мальчики.

Вечером я вернулась в особняк. Папу перевели в обычную палату, Адриан звонил мне трижды, и я знала: он уже всё оплатил, всё устроил, договорился с лучшим кардиологом. Он всегда всё делал, не спрашивая. Просто решал проблемы.

Я поднялась в спальню. Пусто. Он был в кабинете. Я села на кровать и уставилась в стену. Сил не было.

Дверь открылась. Он вошёл — без пиджака, рукава закатаны. И в руках у него была не одна орхидея. Целая охапка. Голубые. Редкие, как небо в октябре.

— Что это? — прошептала я, вставая.

— Орхидеи, — сказал он, кладя букет на кровать. Стебли были перевязаны белой лентой, цветы светились, как драгоценность. — Голубые. Твои любимые.

— Но... — я не могла подобрать слов. — Голубые орхидеи... они же редкие. Их почти не бывает.

— Я знаю. Пришлось заказать из Таиланда. Но я хотел, чтобы ты получила именно голубые. Не розовые, не белые.

— Из Таиланда?

— Да. Две недели доставки. Но оно того стоило.

Я смотрела на цветы. Голубые лепестки, как шёлк. Тонкий аромат, едва уловимый. Целая охапка — штук двадцать, не меньше. Я не могла поверить. Он заказал их из другой страны. Ради меня.

— Ты сказала, что любишь голубой, — продолжил он, подходя ближе. — И что тебе нравятся цветы. Я запомнил.

Я подняла на него глаза. Он стоял надо мной — огромный, тёмный, с этой вечной прядью на лбу. Но в его глазах не было ни холода, ни расчёта. Только внимание.

— Ты... — мой голос дрогнул. — Ты потратил две недели на доставку цветов?

— Я потратил бы и два месяца. Это вопрос приоритетов.

Слёзы навернулись на глаза. Я пыталась сдержать их, но не получалось. Одна скатилась по щеке. Он заметил.

— Не плачь, — сказал он.

— Это не от горя. Это от... я не знаю.

Он подошёл вплотную. Поднял руки и взял моё лицо в ладони. Осторожно, но уверенно. Его большие пальцы легли на мои скулы, и я почувствовала, как он слегка нажал — не грубо, а так, как нажимают на что-то невероятно мягкое.

— Твои щёки, — сказал он низко, почти шёпотом.

— Что с ними?

— Они мягкие. Очень мягкие. Как бархат.

Он сжал их чуть сильнее — так, что мои губы сложились в смешную «уточку». Я не могла говорить. Только смотрела на него.

— И сладкие, — добавил он, проводя большим пальцем по скуле. — Я знаю. Я целовал их.

— Ты...

— Молчи. Не порти момент.

Он всё ещё держал моё лицо. Его глаза скользили по моим — медленно, изучающе. А потом он наклонился и поцеловал меня в лоб. Долгий, тёплый поцелуй.

— Я рад, что твой отец в порядке, — сказал он, отстраняясь.

— Это ты всё устроил. Больницу, врача.

— Это моя работа.

— Твоя работа — быть мафи... — я осеклась. Чуть не сказала «мафиози». — Владельцем казино.

Он чуть усмехнулся. Та самая улыбка — глазами.

— Моя работа — заботиться о тебе. Остальное — детали.

Он отпустил моё лицо. Я перевела взгляд на орхидеи, всё ещё лежащие на кровати. Голубые. Из Таиланда. Целая охапка.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не благодари. Просто улыбнись.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы, но улыбнулась. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чему я ещё не знала названия.

— Вот так, — сказал он. — Так гораздо лучше.

Я собрала орхидеи, поставила в вазу на тумбочке. Они светились в полумраке спальни, как маленькие голубые звёзды. А он сидел в кресле у окна и смотрел на меня. Не на цветы — на меня.

И в этот момент я подумала: может быть, этот брак — не только сделка. Может быть, в нём есть что-то ещё.