Котенок для мафиози

Суббота. Никаких лекций. Никаких совещаний. Никаких звонков от Бертони.

Я сидел в гостиной с чашкой чёрного кофе и просматривал отчёты за неделю, когда она вошла. Я услышал её шаги раньше, чем увидел, — лёгкие, босые, едва слышные на мраморном полу. А потом она появилась в дверях, и я забыл про отчёты.

На ней были шорты — светло-серые, хлопковые, до середины бедра. И белая майка без рукавов. Никакой косметики. Никаких украшений, кроме обручального кольца. Волосы распущены — белокурые пряди падали на плечи. Она выглядела так, будто только что проснулась, хотя часы показывали десять.

— Доброе утро, — сказала она, проходя к столу.

— Доброе.

Она налила себе чай — зелёный, с жасмином. Я уже знал. Сделала глоток, и её взгляд упал на шахматную доску, которая стояла на журнальном столике. Старая, ручной работы, с фигурами из чёрного и белого мрамора. Подарок отца. Я не играл на ней уже много лет.

— Ты играешь? — спросила она.

— Да.

— Научишь меня?

Я отложил отчёты.

— Ты умеешь?

— Папа пытался, когда я была маленькой. Но я путала коня и ладью. Он сдался.

— Твой отец сдаётся слишком часто.

Она опустила глаза. Я пожалел о своих словах — не хотел задевать.

— Но я не сдаюсь, — добавил я. — Иди сюда.

Она пересела на диван, поближе к доске. Я расставил фигуры. Чёрные — мои. Белые — её.

— Шахматы — это математика, — сказал я. — Каждый ход — уравнение. Ты должна просчитать, что сделает противник через шаг, через два, через десять. Просчёт на десять ходов вперёд — вот что отличает игрока от мастера.

— А если я не умею просчитывать на десять ходов?

— Научишься.

Я показал ей, как ходят фигуры. Пешка — один шаг, только вперёд. Конь — буквой «Г». Слон — по диагонали. Ладья — по прямой. Ферзь — как угодно. Король — на одну клетку в любую сторону.

— Почему король такой слабый? — спросила она.

— Потому что его сила не в движении. Его сила в том, что все остальные фигуры защищают его. Если король падает — игра окончена.

Она задумалась, глядя на доску.

— Как ты, — сказала она.

— Что?

— Ты как король. Не бегаешь. Стоишь. Ждёшь. А все остальные защищают тебя.

Я смотрел на неё. Она не представляла, насколько точна была её аналогия. Я действительно был королём — в своём мире, на своей доске. Все фигуры двигались вокруг меня. Все защищали. И я стоял — тридцать лет, один.

— Возможно, — сказал я. — Но даже королю нужен кто-то рядом. Ферзь, например.

Она опустила глаза к доске. Кончики ушей порозовели.

Мы начали игру. Я поддавался — не сильно, ровно настолько, чтобы у неё был шанс. Она хмурилась, кусала губу, думала над каждым ходом. Её пальцы зависали над фигурой, прежде чем сделать выбор. Она просчитывала — я видел это по движению её глаз. Она действительно пыталась думать наперёд.

Её пешка съела моего коня, и она просияла.

— Я съела коня!

— Поздравляю. Теперь ты беззащитна перед слоном.

— Где?

Я показал. Она ахнула.

— Ты специально!

— Я предупреждал: просчёт на десять ходов.

Она засмеялась. Впервые. Не улыбнулась уголками губ, не хихикнула смущённо — засмеялась. Звонко, искренне, запрокинув голову. Её волосы рассыпались по плечам, глаза засияли. В гостиной, где всегда было тихо, раздался смех.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Не от желания — от чего-то другого. От того, что она была здесь — живая, настоящая, смеющаяся. От того, что она смеялась со мной. От того, что этот звук был лучшим, что я слышал за тридцать лет.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто... смейся так почаще.

Она замолчала. Улыбка медленно сползла с лица, но не исчезла совсем — осталась в уголках губ.

— Ты правда думаешь, что всё можно просчитать? — спросила она тихо.

— В шахматах — да. В жизни — не всегда.

— А что нельзя просчитать?

— Тебя.

Она смотрела на меня. Серые глаза, грозовое небо.

— Почему меня нельзя просчитать? — спросила она.

— Потому что ты — переменная, которая не подчиняется правилам. Я пытался. Я собрал информацию. Я узнал твой любимый цвет, твои привычки, твоё расписание. Я думал, что смогу предсказать твои действия. Но ты каждый раз делаешь не то, что я ожидаю. Ты не купила ничего, кроме платья. Ты не попросила денег. Ты не сбежала. Ты спишь рядом со мной каждую ночь и не боишься. Ты засмеялась, когда я не ожидал. Ты...

Я замолчал.

— Ты — уравнение, которое я не могу решить, — сказал я наконец. — Но я не хочу его решать. Я хочу просто... смотреть, как ты смеёшься.

В гостиной стало тихо. Только часы тикали на каминной полке. Она протянула руку через доску и коснулась моей ладони — легко, как бабочка.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не решил меня.

Я перевернул руку и сжал её пальцы. Маленькие, хрупкие, тёплые.

— Давай ещё одну партию, — сказал я.

— Я проиграю.

— Конечно. Но с каждым разом ты будешь проигрывать красивее.

Она улыбнулась. И мы начали новую партию.

Я смотрел, как она думает над ходом — хмурит брови, покусывает губу, — и понимал: я пропал. Не вчера, не на свадьбе, не в тот момент, когда выгнал три семьи ради интегралов. Сейчас. Когда она засмеялась.

Я, Адриан Равелли, человек, который тридцать лет жил без света, — я попался. И самое странное — мне это нравилось.