Котенок для мафиози

Адриан

Переговоры шли третий час.

Мы сидели в моём кабинете — я, Матео, Винсент и три главы восточных семей. Обсуждали портовые терминалы, процентные ставки и границы влияния. Старик Бертони, глава семьи из Риверсайда, стучал кулаком по столу. Маркус Фелпс, частный кредитор, пытался давить. Молодой Чен — выскочка, унаследовавший дело отца, — молчал и наблюдал. Он был умнее остальных.

Я слушал их вполуха. Просчитывал.

Бертони хочет пятнадцать процентов. Он их не получит. Фелпс хочет эксклюзивный доступ к восточному коридору. Он получит ровно столько, сколько я решу. Чен хочет понять, кто здесь главный. Он поймёт.

— Равелли, ты меня слышишь? — Бертони снова стукнул кулаком. — Я сказал: пятнадцать процентов, или я выхожу из сделки.

— Выходи, — сказал я ровно.

Он замер.

— Что?

— Выходи. Твои пятнадцать процентов не стоят времени, которое я трачу на этот разговор. Без тебя сделка будет закрыта завтра. С тобой — через месяц. Выбирай.

Бертони побагровел. Фелпс открыл рот. Чен чуть улыбнулся — едва заметно, но я заметил.

И тут в дверь постучали.

Тихий, робкий стук. Так стучат не союзники. Не должники. Не убийцы.

— Занято, — бросил Матео.

Стук повторился.

Я поднял руку, останавливая его. Что-то в этом стуке было знакомое. Что-то, что заставило моё сердце сбиться с ритма — на долю секунды, но я заметил.

— Войдите.

Дверь приоткрылась.

Она стояла на пороге — в светло-голубом платье, которое я купил ей. Волосы собраны в пучок, несколько прядей выбились у висков. В руках — учебник математики. Серые глаза расширились, когда она увидела гостей.

— Профессор Равелли... — начала она и осеклась.

В комнате повисла тишина. Бертони уставился на неё. Фелпс нахмурился. Чен переводил взгляд с неё на меня.

— Прошу прощения, — сказала она, отступая. — Я не знала, что здесь...

— Стой.

Она замерла.

Я обвёл взглядом присутствующих. Бертони. Фелпс. Чен. Три человека, которые решали судьбы миллионов. Три человека, которые ждали моего слова.

— Выходите, — сказал я.

Бертони моргнул.

— Что? Равелли, мы не закончили...

— Выходите. Все.

— Но босс, — начал Винсент.

Я перевёл взгляд на него. Я не повысил голос. Я не изменил выражения лица. Я просто посмотрел.

— Выходите.

Они вышли. Быстро. Бесшумно. Бертони что-то буркнул в коридоре, Фелпс шипел, Чен молча закрыл дверь с той стороны.

Мы остались вдвоём.

Она стояла у двери, прижимая учебник к груди, как щит. Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на неё.

— Подойди.

— Я правда не хотела мешать...

— Лилия, — перебил я. — Подойди.

Она подошла. Медленно. Остановилась в шаге от стола. Её пальцы теребили корешок учебника.

— Что случилось?

— У меня не получается с математикой, — сказала она тихо, глядя куда-то в район моих запонок. — Интегралы. Я читала учебник, но там слишком сложно. И... ты объясняешь на лекциях, но у меня всё равно не укладывается.

Я смотрел на неё. Моя жена. Стоит передо мной, прижимая к груди потрёпанный учебник, и говорит, что не понимает интегралы. В то время как за дверью ждут главы семей, пока я решу вопрос на миллионы долларов.

— Иди сюда, котёнок, — сказал я.

Она сделала ещё шаг. Я взял её за талию — легко, но уверенно, — и усадил к себе на колени. Она ахнула. Учебник чуть не выпал из рук.

— Что ты...

— Я объясняю, — сказал я, открывая учебник на нужной странице. — Смотри. Интеграл — это площадь под кривой.

Её спина была прижата к моей груди. Я чувствовал, как она дышит — часто, неглубоко. Чувствовал тепло её тела сквозь ткань платья. Мои руки обхватывали её, держа учебник перед ней.

— Представь, что кривая — это твоя жизнь. Она идёт вверх, вниз. А интеграл — это всё, что накопилось за это время. Опыт. Чувства. События. Всё, что под кривой.

Она слушала. Её дыхание постепенно выравнивалось.

— Чтобы найти площадь, мы разбиваем её на бесконечно малые прямоугольники и суммируем. Это определённый интеграл.

— А неопределённый? — спросила она.

— Неопределённый — это семейство функций. Все возможные кривые, которые могли бы дать эту производную. Как... судьба. Мы не знаем, какая именно, но знаем, что она существует.

Она замолчала. Её палец скользнул по формуле в учебнике.

— Это красиво, — сказала она.

— Что?

— То, что ты сказал. Про судьбу. Про кривые. Я никогда не думала о математике так.

— Математика — это язык. На нём можно описать всё. Даже тебя.

Она повернула голову. Её серые глаза встретились с моими. В них был вопрос. И что-то ещё — что-то тёплое.

— Меня?

— Тебя, — я закрыл учебник. — Ты — уравнение, которое я не могу решить. Но я пытаюсь.

Она покраснела. Медленно, от шеи до скул. Я смотрел на этот румянец и думал, что готов отдать все портовые терминалы за возможность видеть его каждый день.

— Твои гости, — вспомнила она. — Они ждут.

— Пусть ждут.

— Это невежливо.

— Мне всё равно.

Она встала с моих колен. Поправила платье. Взяла учебник.

— Спасибо, — сказала она. — За интегралы.

— Всегда пожалуйста.

Она пошла к двери. У порога обернулась.

— Адриан.

— Да?

— Ты хороший учитель.

Я чуть приподнял бровь.

— Только учитель?

Она улыбнулась — уголками губ, сдержанно, — и вышла.

Я остался один. В кабинете пахло ею — ваниль, лаванда, что-то цветочное. Я сидел и смотрел на дверь, за которой она только что скрылась.

Матео заглянул через минуту.

— Босс, Бертони в ярости. Грозится разорвать сделку. Фелпс обижен. Чен сказал, что это было... — он запнулся, — очень показательно.

— Чен умнее, чем кажется.

— Что делать с Бертони?

— Ничего. Остынет. Если нет — заморозим его счета.

Матео кивнул. Но не ушёл. Стоял и смотрел на меня.

— Что? — спросил я.

— Ничего, босс. Просто... — он помолчал. — Вы выгнали три семьи ради интегралов. За пятнадцать лет вы никогда не делали ничего подобного.

Я ничего не ответил. Смотрел на него.

— Вы влюбились, — сказал Матео. Это был не вопрос. — Впервые.

— Ты ведёшь счёт?

— Я веду наблюдение. Это моя работа.

Я откинулся в кресле. За окном темнело. Сосны были чёрными на фоне неба. Тишина — но теперь в ней звучал её голос.

— Да, — сказал я наконец. — Кажется, да.

Матео кивнул. Как человек, который только что получил подтверждение того, что и так знал.

— Я усилю охрану, — сказал он.

— Зачем?

— Потому что теперь у нас есть не просто босс. У нас есть человек, ради которого босс выгоняет три семьи из кабинета. И враги это заметят.

Он вышел. Я остался в кабинете. Смотрел на учебник, который она забыла на столе. На её почерк в углу страницы — мелкий, аккуратный. Она пыталась решить задачу и ошиблась в третьем действии.

Я взял карандаш и исправил. Мягко, едва касаясь бумаги.

Завтра я отдам ей учебник. Покажу ошибку. Может быть, она опять сядет ко мне на колени. Может быть, опять покраснеет.

И ради этого — ради одного этого — я готов выгонять из кабинета хоть десять семей.