Котенок для мафиози

Лилия

Я не помню, как доехала до поместья.

Кажется, папа держал меня за руку. Кажется, водитель что-то говорил — поздравлял или просто называл адрес. Кажется, за окном мелькали сосны. Те самые сосны, которые я видела каждый день из окна автобуса. Только теперь они провожали меня в новую жизнь.

Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Белый шёлк платья струился до щиколоток. Тонкие бретели. Никаких украшений. Никакой фаты — я отказалась. Волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выпущены у висков. Ноа помог мне с причёской — он приехал утром, привёз цветы и круассаны, и мы пили чай в трейлере, как в обычный день. Только это был не обычный день.

— Ты красивая, — сказал он, когда я встала перед зеркалом. — Самая красивая невеста, которую я видел.

— Ты видел только меня.

— И этого достаточно.

Чейз стоял в дверях и молча кивнул. Он не говорил много, но его взгляд сказал всё.

Теперь они остались там, в моей прежней жизни. А я ехала в новую.

Папа сжал мою руку.

— Лилия... прости меня.

— Не надо, пап.

— Надо. Я должен был сказать это раньше. Я всё испортил. Ты не должна была... — он замолчал. Его глаза блестели.

— Я сама согласилась, — сказала я. И это было правдой. Он дал мне выбор. Я выбрала.

Машина въехала в ворота и покатила по гравиевой дорожке. Поместье выглядело иначе, чем в прошлый раз. Тогда я была здесь как гостья. Теперь — как невеста.

У входа стоял Матео в строгом костюме. Он кивнул мне — коротко, по-военному, — и открыл дверь.

— Жених ждёт в зале, — сказал он.

Жених. Адриан. Мой будущий муж.

Я взяла папу под руку и вошла.

Бальный зал был преображён. Высокие окна пропускали потоки солнечного света. На полу, вдоль прохода, стояли вазы с белыми пионами и голубыми лентами. Мой любимый цвет. Он помнил. На алтаре — больше цветов, и среди них — голубые гортензии, те самые, что росли в саду.

Но людей не было. Только священник — седой старик с добрыми глазами. Только алтарь. И он.

Адриан стоял у алтаря.

Я видела его в костюмах десятки раз — на лекциях, в коридорах, в кабинете. Но сегодня он выглядел иначе. Чёрный костюм сидел так, будто был создан для него — что, вероятно, так и было. Белая рубашка. Никакого галстука. Запонки с чёрными камнями. Волосы зачёсаны назад, но прядь, как всегда, упала на лоб. Он не улыбался — он никогда не улыбался. Но его глаза... его глаза смотрели на меня так, будто я была единственным человеком в этом зале.

Я шла по проходу, и мои шаги отдавались эхом от мраморного пола. Папина рука дрожала. Моя — нет. Я думала: «Почему я не дрожу? Может, потому что всё это сон? Может, я сейчас проснусь в трейлере под пение малиновки?»

Но когда я подошла ближе и увидела, как он смотрит на меня — не как профессор, не как владелец казино, а как мужчина, который ждал, — я поняла: это не сон.

Я остановилась напротив него. Папа передал мою руку Адриану. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, сухие, уверенные.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо. Так, чтобы слышала только я.

Я не ответила. Просто посмотрела в его глаза — тёмные, глубокие, как лес ночью. И попыталась понять, что он чувствует. Но он был как закрытая книга. Как уравнение, которое невозможно решить.

Священник начал говорить. Его голос был мягким, убаюкивающим. Он говорил о любви, о верности, о том, что брак — это путь вдвоём. Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Любовь. Какая любовь? Он купил меня за долги. Я согласилась ради отца. Это не любовь. Это сделка.

Но почему тогда он так смотрит?

— Адриан Равелли, — голос священника вырвал меня из мыслей, — берёшь ли ты Лилию Кэллоуэй в законные жёны? Обещаешь ли ты любить её, уважать и защищать, пока смерть не разлучит вас?

— Да.

Одно слово. Короткое. Но он сказал его так, что у меня мурашки побежали по спине. Он не колебался. Он не смотрел в сторону. Он смотрел на меня.

— Лилия Кэллоуэй, — священник повернулся ко мне, — берёшь ли ты Адриана Равелли в законные мужья? Обещаешь ли ты любить его, уважать и быть с ним, пока смерть не разлучит вас?

Тишина. Всего секунда. Но она показалась мне вечностью. Я посмотрела на папу — он вытирал глаза. Посмотрела на цветы — голубые пионы, мой любимый цвет. Посмотрела на него — на прядь, упавшую на лоб, на запонки с ониксом, на его глаза.

— Да, — сказала я.

Голос не дрожал. Тело не подвело. Я сказала «да», и это «да» прозвучало так, будто я правда верила в то, что говорила.

Священник кивнул. Адриан взял кольцо — простое, платиновое, без бриллиантов — и надел на мой палец. Кольцо было лёгким. Но я чувствовала его вес.

Я взяла его кольцо — широкое, тяжёлое, мужское — и надела на его палец. Мои пальцы дрожали, но я справилась.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал священник. — Можете поцеловать невесту.

Я замерла. Сейчас. Сейчас он поцелует меня в губы. Сейчас всё изменится окончательно.

Но он не поцеловал меня в губы.

Он наклонился — медленно, плавно, как будто у нас было всё время мира, — и коснулся губами моей щеки. Тёплое дыхание. Лёгкое прикосновение. Запах сандала. А потом он прошептал — так тихо, что слышала только я:

— Теперь ты в безопасности.

Я замерла. В безопасности? О чём он? Я хотела спросить, но он уже отстранился. Его лицо было спокойным. Только в глазах что-то дрогнуло — что-то, что я не успела разобрать.

Священник улыбался. Папа плакал, не скрываясь. Где-то в углу зала Матео стоял с каменным лицом, но, кажется, даже он был... растроган? Трудно сказать.

Адриан взял меня за руку и повёл к выходу. Мы шли по проходу — муж и жена. Я смотрела на кольцо на своём пальце. Простое. Платиновое. Лёгкое. Но я чувствовала его каждой клеткой.

У дверей он остановился.

— Ты голодна? Повар приготовил обед. Никакого банкета — только ты и я.

— Я не голодна, — сказала я. И это было правдой. Внутри был ураган, который не оставлял места для еды.

— Тогда пойдём. Я покажу тебе сад. Весной там красиво.

Я кивнула. Он повёл меня через коридоры — мимо гостиной с холодным камином, мимо библиотеки, мимо столовой с огромным дубовым столом. Мы вышли на задний двор.

Сад был прекрасен. Розы, пионы, гортензии — голубые, как ленты на алтаре. Дорожки, выложенные серым камнем. Беседка, увитая плющом. Где-то пела птица.

— Ты вспомнил про голубой, — сказала я.

— Я помню всё, что ты говорила.

Мы шли по дорожке. Он держал меня за руку — не крепко, но и не отпуская. Я чувствовала тепло его ладони.

— Адриан.

— Да?

— Что значит «теперь ты в безопасности»?

Он остановился. Посмотрел на меня. Солнце светило ему в спину, и его лицо было в тени, но глаза — глаза были серьёзными.

— Это значит, что теперь ты под моей защитой. Долги отца больше не имеют значения. Никто не придёт в ваш трейлер. Никто не будет угрожать. Ты в безопасности.

— От кого?

— От всех. — Он помолчал. — От людей, которые могли бы причинить тебе боль.

Я хотела спросить: «Кто эти люди? Почему ты говоришь так, будто вокруг меня опасность?» Но вместо этого спросила:

— А ты? Ты можешь причинить мне боль?

Он долго смотрел на меня. Потом ответил:

— Никогда.

И я поверила. Не знаю почему. Может, потому что он сказал это так же, как говорил «да» у алтаря. Без колебаний. Как факт.

Мы вернулись в дом. Он проводил меня до спальни — нашей спальни — и остановился у двери.

— Отдыхай. Вечером я зайду.

— У тебя дела?

— Да. Но я вернусь.

Он наклонился и снова поцеловал меня в щёку. И ушёл.

Я осталась одна в огромной спальне. Села на край кровати. Провела пальцем по кольцу. Платина была прохладной.

Миссис Равелли. Жена.

Я смотрела в окно на сосны и думала о том, что сказал Адриан. «Теперь ты в безопасности». Что он имел в виду? От кого он меня защищает? Почему он говорит об этом в день свадьбы, а не раньше?

И ещё я думала о том, что Лилия Кэллоуэй больше не существует. Теперь я — Лилия Равелли. И я пока не знаю, кто это.

Но, кажется, мне предстоит это узнать.