Глава 4. Серые глаза
Лил
Прошла неделя.
Неделя — и я до сих пор думала о нём. Это раздражало. Я не из тех девушек, которые влюбляются в преподавателей. У меня нет на это времени. Нет на это сил. И вообще — это глупо. Профессор Равелли смотрел на меня ровно так же, как на остальных студентов. Может, чуть дольше. Может, мне показалось.
— Ты опять думаешь о нём, — сказал Ноа, плюхаясь на стул напротив меня в студенческом кафе.
— Я не думаю о нём.
— Лил, у тебя на лице написано. Вот эти брови домиком, этот взгляд в стену. Ты думаешь о профессоре Равелли.
Я уткнулась в томатный суп. Ноа сегодня был в лимонном шарфе и с новой прядью — розовый стал почти фуксией.
— Я просто думаю о математике, — сказала я. — У нас сложная тема.
— Математика не вызывает таких мечтательных глаз, — он ткнул в меня вилкой. — Математика вызывает тоску, скуку и желание броситься в окно. Но не мечты. Рассказывай.
— Нечего рассказывать. Он профессор, я студентка. Он старше, я младше. Он богатый, я бедная. Это даже не уравнение — это абсурд.
— Абсурд — это когда ты врёшь лучшему другу, — Ноа наклонился ближе. — Что он сделал?
— Ничего. Просто... он смотрит.
— Как смотрит?
Я задумалась. Как объяснить? Как описать взгляд, от которого внутри всё сжимается? Как передать ощущение, что ты — единственный человек в аудитории, хотя он даже не назвал тебя по имени?
— Как будто я — теорема, которую он пытается решить, — сказала я наконец.
Ноа присвистнул.
— Ого. Это... глубоко.
— Я же говорю — глупо.
— Нет, не глупо. Это романтично. В жутковатом смысле, но романтично. Знаешь, у нас, геев, есть радар на такие вещи. И мой радар говорит: профессор Равелли тобой заинтересован.
— Он просто профессор. Я просто студентка.
— И что? — Ноа пожал плечами. — Ты сама говорила, что он ведёт себя иначе. Что он замолчал, когда ты задала вопрос. Что он смотрит на тебя дольше, чем на других.
— Это ничего не значит.
— Это всё значит. Просто ты боишься признать.
Я не ответила. Потому что он был прав.
На следующей лекции я сидела на своём обычном месте и старалась не смотреть на него. Просто слушала. Он объяснял распределение Пуассона — редкие события, которые происходят с постоянной средней интенсивностью.
— Представьте, — говорил он своим низким голосом, — что вы ждёте автобус. Автобус приходит в среднем раз в десять минут. Но иногда он опаздывает. Иногда приходит два подряд. Это случайность. Это Пуассон.
Я подняла руку.
— Мисс Кэллоуэй.
— А можно ли предсказать случайность? Если знать все переменные?
Он посмотрел на меня. Дольше, чем нужно.
— Теоретически — да. Если знать все переменные, можно предсказать всё. Но в реальной жизни переменных бесконечно много. Мы не можем знать всё. Поэтому мы работаем с вероятностями.
— А если бы могли? — спросила я. — Знать всё?
— Тогда мы были бы богами, — сказал он. — Или чудовищами.
По аудитории пробежал смешок. Я не смеялась. Я смотрела в его тёмные глаза и думала: «Ты знаешь всё. Или почти всё. Кто ты?»
После лекции я задержалась, собирая тетради. Он стоял у доски, стирая формулы.
— Мисс Кэллоуэй.
— Да, профессор?
— Вы задаёте хорошие вопросы.
— Спасибо.
— Продолжайте.
Он не улыбнулся. Но я почувствовала — что-то изменилось. Что-то в его голосе. В том, как он смотрел на меня.
Я вышла из аудитории с колотящимся сердцем. В коридоре меня ждал Ноа. Увидел моё лицо и всё понял без слов.
— Он опять?
— Он сказал, что я задаю хорошие вопросы.
— Вау. Признание в любви.
— Заткнись, — я пихнула его в плечо, но внутри улыбалась.
Вечером я сидела в библиотеке, расставляла книги, и думала о его словах. «Если знать все переменные, можно предсказать всё». Интересно, что бы он предсказал обо мне? Что я — девочка из трейлерного парка, которая никогда не будет ничем большим? Или что-то другое?
Я не знала. Но я знала, что хочу прийти на следующую лекцию. Хочу снова услышать его голос. Хочу снова увидеть, как он смотрит на меня — будто я уравнение, которое он не может решить.
Это было глупо. Это было неправильно. Но это было.