Утопленник.

Это случилось случайно.

То есть Шедоу планировал это уже три дня. Подбирал слова. Репетировал перед зеркалом в своей каюте (и каждый раз, когда мимо проходил Тейлз, механик ускорял шаг, потому что разговоры капитана с самим собой пугали его больше, чем Соник). Но в итоге всё вышло не так, как он хотел.

Не при луне. Не на мостике. Не при закате, когда море золотится и чайки кричат о вечности.

Это случилось утром. На камбузе. Пока Соник жевал яблоко и болтал ногами, сидя на столе.

— Соник, — сказал Шедоу. Голос его был ровным, спокойным — почти скучающим. Только пальцы, сжимавшие кружку с кофе, побелели.

— М? — Соник не поднял головы. Он был занят — выковыривал семечки из огрызка и складывал их в аккуратную кучку.

— Я должен тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Это... — Шедоу замолчал. Посмотрел на дверь (закрыта). На иллюминатор (зашторен). На Соника (безумно-прекрасного, с семечками на коленях). — Я люблю тебя.

Сказал. Выдохнул.

Соник поднял голову. Моргнул. Зелёные глаза были чистыми и ничего не понимающими.

— Я тоже тебя люблю, братик, — сказал он просто. — Ты мой брат. Ты хороший. Дай яблоко.

Он протянул руку. Шедоу, не думая, дал. С полки, рядом с собой.

— Нет, — сказал капитан, когда Соник уже откусил. — Я не... я люблю тебя не как брата.

Соник замер с яблоком во рту. Прожевал. Проглотил.

— А как? — спросил он. Голос его стал тише. В глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Настороженность. Как у зверя, который чует опасность, но не понимает, откуда она идёт.

Шедоу встал. Подошёл ближе. Встал напротив, между коленями синего вихря, который так и сидел на столе, свесив ноги.

— Как мужчина любит женщину, — сказал он. — Только не женщину. Тебя.

Соник смотрел на него снизу вверх. В его глазах крутились шестерёнки — не спирали безумия, а самые настоящие шестерёнки попытки понять. Сложить. Переварить.

— ...Но мы оба мужчины, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— И уши одинаковые.

— Я знаю, — повторил Шедоу.

— И я утопленник.

— И это знаю.

— Я топлю корабли.

— Соник.

— Я кусаюсь.

— Соник.

— Я иногда ем гаечные ключи.

— Это я тебе прощаю, — серьёзно сказал Шедоу. — Всё прощаю. Потому что люблю.

Соник замолчал. Опустил взгляд. Начал теребить край своей футболки — старый, детский жест, который Шедоу раньше не замечал.

— Я не умею, — сказал он тихо. — Любить. Как ты говоришь. Я умею только... быть братом. И топить. И есть яблоки.

— Я знаю, — в третий раз сказал Шедоу. — Я не требую ответа. Я просто... хотел, чтобы ты знал.

Он положил руку на синюю макушку. Погладил. Соник прикрыл глаза — рефлекторно, как кот, которого чешут за ухом.

— Ты странный, братик, — пробормотал он.

— Да, — согласился Шедоу. — Странный.

— Но хороший.

— Рад, что ты так считаешь.

Они стояли так несколько минут — капитан, гладящий утопленника по голове, и утопленник, сидящий на столе и пытающийся осознать нечто, для чего в его словаре не было слов.

Потом дверь открылась.

— Кэп, там... — Тейлз замер на пороге. Уставился на них. Покраснел. Позеленел. Сделал шаг назад. — Я... я потом.

— Стой, — сказал Шедоу, не убирая руки с головы Соника. — Что там?

— Я... забыл... — Тейлз смотрел куда угодно, только на них. — А! Да! Руж сказала, что через час будем в порту. И чтобы вы... ну... приготовились.

Он вылетел за дверь, как пробка из шампанского.

На камбузе снова стало тихо.

— Лиcёнок странный, — заметил Соник.

— Все странные, — сказал Шедоу. — Кроме тебя.

— Я самый странный, — гордо сказал Соник. — ХЫ.

Он спрыгнул со стола, забрал оставшиеся яблоки (и семечки — на всякий случай) и направился к двери. На пороге остановился. Не оборачиваясь.

— Братик, — сказал он.

— М?

— Я не знаю, что такое «любить как мужчина женщину». Но я знаю, что без тебя мне холодно. Даже под водой. Даже в саду. Даже когда много яблок.

Он повернул голову. Улыбнулся — без оскала. Тепло.

— Это считается?

Шедоу смотрел на него. Сердце его колотилось где-то в горле.

— Считается, — сказал он. — Более чем.

Соник кивнул. Поправил фуражку. И ушёл — растворился в коридоре, оставив после себя запах яблок и какой-то смутной, непривычной для него нежности.

А Шедоу остался стоять посреди камбуза, прижимая к груди пустую кружку, и думал о том, что, возможно, его только что приняли.

Не как брата.

Не как капитана.

А как того, без кого холодно даже под водой.

И этого было достаточно.