Кто кого переучит?

День вчера прошёл спокойно. Девушка уже представляла, как каждое утро проходит совместно с Костей. Вопрос его, про фамилию, совсем из головы не выходил.

Сегодня же девушка была дома с 11 утра. Многие классы закрыли на карантин. Это одновременно пугало и радовало.

Вдруг два стука в дверь. Это кудрявая. Еся открыла дверь и тут же отпрыгнула от неё. Наташа ворвалась, как ураган. Просто распахнула дверь и рухнула на табуретку. Глаза красные, нос распух, губы трясутся. И молчит. Минуту. Две.

— Наташ? Ты чего?

— Ничего. — Голос сел. — Всё нормально.

— Что случилось? — Начинала закипать Есения.

Наташа выдохнула. Так, будто камень с души упал.

— Вова.— Она запнулась, подбирая слово. — Козёл! Козёл позорный, поняла? Сука с цепью!

Есения положила ложку, которую всё время держала в руке, села напротив. Взяла подругу за руки.

— Рассказывай.

— А чего рассказывать? — Наташа дёрнула плечом, но руки не убрала. — Два дня не объявлялся. Два дня, Есь! Я звоню - молчок. К Вовке иду - дверь закрыта. К Марату - тот лыбится, говорит: «Отдыхает, мол, Вова». Отдыхает, бля! — Она выдернула руку, вскочила, заходила по кухне. Три шага туда, три обратно. — Я нашла его сегодня. В соседнем дворе. С этой... с Риткой. Ну, с той, шалашовкой с мясокомбината.

— Ты уверена?

— А что мне, в постель к ним залезть? — Наташа остановилась, посмотрела на подругу. В глазах — боль и злость. — Они сидели на лавке. Она у него на плече лежит. Руку ему свою совать пыталась. Мерзость.

— Может, он просто...

— Не просто. Я подошла. Сказала: «Вова, пошли». А он смотрит на меня как на пустое место. «Потом, Натаха. Иди». Иди! — Голос сорвался на фальцет. — Иди, блядь! Я две ночи не спала, думала, убили его, в ментовку звонить собралась, а он - «иди».

Наташа уронила голову на руки. Плечи затряслись. Есения встала, обняла её. Крепко. Как баб Нюра когда-то обнимала её.

— Плачь. — Сказала Есения. — Я никуда не уйду.

Наташа плакала долго. Всхлипывала, шмыгала носом, ругалась матом сквозь слёзы. Потом вдруг отстранилась, вытерла лицо рукавом.

— Водка есть?

— Нет. Портвейн есть. В буфете.

— Тащи.

Есения принесла бутылку, две кружки. Налила почти полные. Наташа выпила залпом, как компот. Поморщилась.

— Гречка у тебя подгорела.

— Похер на гречку.

— Точно. — Наташа хлюпнула носом, полезла в карман куртки за платком. Не нашла, вытерлась рукавом. — Есь, я дура?

— Нет.

— Дура. Потому что люблю его. Вот как дура. Знаю, что он с этой Риткой... может, и не спал ещё, но... ты видела бы его глаза. Он на неё смотрел... не так как на меня. Понимаешь? Не так.

Есения помолчала. Она не умела врать. Не умела говорить «всё будет хорошо», если сама не верила.

— А как он на тебя смотрит?

— Нормально. — Наташа задумалась, налила ещё. — Ласково. Но как на... на вещь, что ли. «Моя Натаха» — и всё. А на неё... он как будто боялся, что она исчезнет. Это я заметила.

Есения взяла кружку, отпила маленький глоток. Терпкий, сладкий, противный. Кащеев портвейн, он притащил на прошлой неделе, сказал: «Для настроения». Не пригодился тогда. Пригодился сейчас.

— Слушай. Может накрутила себя? — Спросила Есения тихо. — А ты его спрашивала? По-нормальному. Не скандалом, а так... сесть и спросить.

— А чего спрашивать? Я не слепая.

— Спроси. — Есения накрыла её руку своей. — Не сегодня. Завтра. Скажи ему то, что сказала мне. Что боялась, что убили. Что не спала. Что ревнуешь. Мужики... они тупые. Им объяснять надо. Словами, а не скандалами.

Наташа подняла голову. Глаза опухшие, но уже не такие злые. Скорее усталые.

— Ты умная, Есь.

— Не умная. Просто со стороны виднее.

— А у вас как? — Вдруг спросила Наташа. — С Кащеем?

Есения не ожидала поворота. Закрутила край скатерти.

— Нормально. — Сказала.

— Не ври. Я видела, как он на тебя смотрит. Он тебя сожрёт когда-нибудь. В хорошем смысле. А ты его? Любишь?

— Наташа-а-а. — Протянула блондинка. — Так люблю, что иногда больно в груди от этой любви. Не смогу без него уже.

Есения подняла глаза. В них - что-то твёрдое, что Наташа видела впервые.

— Боюсь. — Призналась Есения. — Не его. Себя боюсь. Потому что я готова на всё. Понимаешь? На всё. Если он скажет «брось школу» — брошу. Скажет «уедем» — уеду. Скажет «умри» — может, и умру. Это ненормально, да?

Наташа выдохнула.

— Нормально. — Сказала она. — Для нас нормально. Для дуры - бабы. Мы такие. Мы любим как в последний раз. А они... они любят, но по-своему. Не так глубоко. Или глубже, просто показать не умеют. Вова, он когда трезвый - молчит. А как напьётся - руками машет, орёт, что я «свет в окошке». А утром - снова молчит. Кащей твой такой же?

— Такой же. Только он даже пьяный молчит. Он смотрит. Просто смотрит. И мне кажется, что я голая. Не физически - душа нараспашку.

— Кошмар. — Вздохнула Наташа. — И зачем мы в это ввязались? Зачем нам эти бандиты? Вон, Петрович из магазина, нормальный мужик, вдовец, намекал мне. И ты бы могла за своего физрука выйти. Ходили бы в кино, детей растили.

— А ты его поцеловать смогла бы? Петровича?

Наташа представила. Поморщилась.

— Нет. Он рыбой воняет. Селёдкой.

— Вот. Поэтому мы с тобой и дуры. Потому что нам подавай запах кожи и табака. А не селёдки.

Они выпили ещё. Потом ещё. Портвейн кончился быстро. Есения достала из холодильника солёные огурцы, хлеб, сало. Нарезала. Сели на диван, потому что на кухне стало душно.

— Есь. — Сказала Наташа, жуя огурец. — А если серьёзно. Ты не боишься? За него? У них ведь не игрушки. Вова рассказывал, как их однажды в подворотне зажали. Семь человек на троих. Кащей тогда двоих уложил, одного покалечил. Сам весь в крови был. И смеялся. Понимаешь? Смеялся.

— Боюсь. — Честно сказала Есения. — Баб Нюра... она мне рассказала кое-что. Про свою молодость.

— Расскажи.

Есения замялась. Обещала молчать, поклялась. Но Наташа — она своя. Наташа — подруга. Та, которая в школе за неё заступалась, когда старшие девчонки дразнили «ботаником». Та, которая полтора года назад познакомила её с Кащеем.

— Она любила такого же. — Тихо сказала Есения. — Лидера. Его убили. Она до сих пор хранит его фотографию и... и пистолет. Его пистолет. Сорок лет.

Наташа присвистнула.

— Ну нихера себе. Баб Нюра — та ещё бой-баба. А я думала, она пирожки только печёт.

— Она и пирожки печёт. И пистолет в серванте держит. На всякий случай.

— Для какого случая?

— Для того, чтобы меня защитить.

Наташа замолчала. Долго смотрела в одну точку - на географическую карту, висевшую над диваном. Карта была старой, ещё с Африкой, которая не развалилась на куски.

— Значит, так. — Сказала Наташа наконец. — Мы с тобой теперь не просто подруги, не просто сёстры от разных мам. Мы - боевые подруги. Если что, я тоже за тебя глотку перегрызу. И за своего козла — тоже. Только ты ему не говори. А то он загордится.

Есения улыбнулась. Первый раз за вечер.

— Не скажу.

— И вот ещё что. — Наташа вдруг полезла под кофту и достала... нет, не пистолет. Маленькую бритву. Опасную, с чёрной ручкой. — Держи. Только баб Нюре не показывай. Скажет: «Мало тебе моего ствола».

— Наташа! Ты с ума сошла?

— Нет. Я серьёзно. Мы живём в такое время, Есь. Мужики наши - бандиты. А мы - их слабое место. Если на нас наедут, они с ума сойдут. А нам от этого не легче. Надо уметь за себя постоять. Я научу тебя. Бритву открыть. В какую сторону резать. Куда бить, чтобы больно, но не насмерть.

— Ты умеешь?

— Вова показал. Он не знает, что я её ношу. Думает, дура. А я - нет. — Наташа сжала бритву в кулаке, потом убрала обратно. — Ладно. Проехали.

Они легли на диван. В обнимку, как в детстве. Есения смотрела в потолок, Наташа сопела в плечо.

— Наташ. — Позвала Есения.

— М?

— А если он не вернётся? Вова?

Наташа не ответила сразу. Потом сказала - очень тихо, почти неслышно:

— Значит, не судьба. Я его не буду держать. Но пусть сам скажет. Не через подружек. Не через Марата. Сам. Я заслужила. И ты заслужила, Есь. Ты помни. Ты - человек. Учительница. А он - бандит. Но если он твой бандит - бейся. Пока есть силы.

— Бейся. — Повторила Есения. — А ты?

— А я... — Наташа вздохнула. — Я пойду завтра к Вове. Скажу всё, что думаю. Если пошлёт - уйду. Выпью водки, поплачу, и уйду. Если нет - значит, будем жить дальше.

— Дуры мы. — Сказала Есения.

— Дуры. — Согласилась Наташа.

Утром Наташа ушла рано. Есения слышала, как она возилась на кухне - грела чайник, гремела кружками. Когда выглянула, на столе стояла тарелка с яичницей, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыла. И записка:

«Есь, ты золото. Не теряй себя. Я позвоню. Люблю. Целую. Твоя дура - Натаха».

Есения села завтракать. За окном моросило. Наташин запах остался на подушке.

Вечером позвонила кудрявая. Голос - другой. Не сломленный. Злой, весёлый, живой.

— Есь! Я ему всё высказала!

— И?

— И он... он заплакал. Представляешь? Вова Адидас плакал. Сказал, что Ритка - так, дура, прилипла, а он просто пьяный был. Сказал, что любит меня. Сказал, что без меня не может.

— Ты поверила?

— А хрен его знает. Но я решила дать шанс. Если ещё раз повторится - убью. В прямом смысле. Бритву достану.

— Наташа!

— Шучу. Или нет? Ладно, бегу. Мы идём в кино. Ты с Кащеем приходи.

— Придём.

Есения положила трубку. Постояла у окна. Потом набрала номер баб Нюры.

— Бабуль, привет. Я к тебе завтра приду. Пельменей налепим.

— Приходи. — Ответила баб Нюра. — Костю своего бери. Пельменей много надо. Он вон какой здоровый.

Есения улыбнулась. Потом набрала Кащееву.

— Кость, завтра идём к бабушке пельмени лепить.

— Чего? — Он удивился.

— Пельмени лепить.

— Приеду. Обязательно приеду.

Она повесила трубку. На душе было тепло. Не потому что всё стало хорошо. А потому что всё было по-настоящему. И подруга - настоящая. И любовь - настоящая. И даже боль - настоящая. А это уже много.