Кто кого переучит?

Чайник свистел уже минут пять, но баб Нюра, казалось, не слышала. Она сидела на табурете, смотрела в окно на дождь и теребила край фартука. Есения, сразу после работы, вошла на кухню бабушки, выключила газ, разлила кипяток по кружкам.

— Бабуль, ты чего? Всю ночь не спала? — Она поставила кружку перед бабушкой, села напротив. — Я же предупредила вчера, мы просто задержались, гуляли после дискотеки . До двух часов.

— До двух. — Эхом отозвалась баб Нюра. — А потом стояли под подъездом до трёх.

— Ну и что? — Удивилась Есения. Раньше бабушке было не до женихов внучки.

— Ничего. — Бабушка вздохнула, поднесла кружку к губам, но не отпила. — Красивый он. Суровый. Как мой был.

У Есении внутри всё оборвалось. Она знала эту интонацию. Баб Нюра так говорила только про две вещи: про войну, на которой не была, но потеряла отца, и про то, о чём молчала сорок лет.

— Какой «твой»? — Осторожно спросила блондинка, боялась спугнуть напором.

— Никакой. Пей чай. Ты правда поверила, что Вадим сам упал? Так не падают, Еся. — Закачала головой бабушка. — Но он правильно всё сделал. Молодец, твой Костя.

Они пили молча. На подоконнике чахла герань. На газете сушились цветы. В углу тикал старый будильник «Слава» — тот самый, который баб Нюра заводила ещё при муже, которого Есения никогда не видела. Дедушка умер от инфаркта за пять лет до её рождения. О нём говорили редко и как-то казённо: «хороший был человек, работал на заводе».

Но сейчас пахло не дедушкой. Пахло другой историей. Той, которую прятали.

— Бабуль. — Есения протянула руку через стол и накрыла сухонькие пальцы с кривыми суставами. — Расскажи. Я же уже большая. Не испугаюсь. А про Вадима, даже если это Костя, то меня это не пугает. Он мужчина, который защитил свою женщину.

Баб Нюра качнула головой, якобы поддерживая слова внучки.

— Большая. Это правда. — Согласилась бабушка. — Учительница. Детей учишь. А сама с бандитом целуешься под фонарём.

— Он не бандит.

— Я знаю, кто он. — Голос бабушки вдруг стал жёстким, незнакомым. — Я таких за свою жизнь перевидела. Они или в тюрьме кончают, или в могиле. Или жену по морозу гоняют за водкой, пока она в сугробе не замёрзнет.

— Кто тебя так? — Выдохнула Есения.

Баб Нюра медленно убрала руку. Встала. Подошла к серванту — тому самому, полированному, с резными львами. Открыла дверцу. За слониками и стопкой салфеток, за свадебным бокалом, стояла старая жестяная коробка из-под леденцов «Взлётные».

Она поставила её на стол.

— Открой. — Сказала баб Нюра. — Ты хотела правду? Бери.

Есения открыла крышку. Сверху лежала фотография. Чёрно-белая, с рваным краем. На ней была молодая бабушка — красивая, с белыми косами, в платье с крупным горохом. А рядом с ней стоял мужчина. Не дедушка. Совсем не дедушка.

Дедушка на всех фото был худым, спокойным, с добрыми глазами. Этот был другой. Широкий в плечах, челюсть тяжёлая, взгляд в камеру — будто не смотрит, а стреляет. На шее — цепь. Только не медная, а серебряная. Кожаная куртка. И руки. Руки, сложенные на груди, огромные, с приплюснутыми костяшками.

— Это кто? — Шепотом спросила Есения.

— А ты не догадалась? — Баб Нюра села, налила себе ещё чаю, плеснула туда из пузырька корвалола. Руки не дрожали. Только глаза блестели. — Это Женька. Евгений Сергеевич.

У Есении пересохло во рту. — Ты его любила?

— Любила? — Баб Нюра усмехнулась. Зло так. С надрывом. — Я с ума по нему сходила. Как твой Костя сейчас по тебе. Тогда или забор красили, или по этапу шли.

— Кто он был?

— Кто, кто... — Бабушка отхлебнула чай, поморщилась от корвалола. — Лидер. На весь район. В нашем городе, который ты по географии преподаёшь, были две улицы — его и не его. Он держал рынок, держал кафе «Огонёк», держал даже ментов, потому что те с него кормились. И все его боялись. Даже я боялась. Но я его ещё и... — Она запнулась, подбирая слово. — Ждала. Стояла у окна, как дура, когда он домой не приходил по три дня. Готовила щи. Стирала рубашки в крови.

— В крови? — Есения побледнела.

— А ты думала, откуда у меня шрам на спине? — Баб Нюра повернулась и потянула ворот домашнего халата. Там, ниже лопатки, был белый неровный рубец. — Это не операция, Львовна. Это осколок бутылки. Когда к нам в хату вломились. С перевесом. Женька тогда троих уложил, потом меня на себе до больницы тащил. Пока нёс, плакал. Я в первый раз увидела, что такой зверь вообще плакать может.

Есения сглотнула. Она хотела спросить «а что дальше?», но язык не поворачивался.

Баб Нюра взяла коробку, вытряхнула остальное: выцветшую ленточку от косички, рваный паспорт без обложки, наган? Нет, не наган. Маленький, игрушечный. Пистолет. Настоящий, только маленький.

— Это «коротыш». — Сказала баб Нюра, беря его двумя пальцами как дохлую мышь. — Держала на случай, если менты или свои придут добивать. Не пригодилось.

— Что с ним случилось? — Наконец спросила Есения.

Баб Нюра не ответила. Она зачем-то встала, открыла холодильник, достала миску с вчерашними щами, поставила на плиту.

— Убили. В подъезде. Тремя выстрелами. Спина, затылок, сердце. Я была на похоронах. Но гроб был закрытый. Потому что лица не было.

— Боже...

— Не боже. Подставили свои же. Те, кому он доверял. Молодой был, глупый, думал, что братва — это семья. Семья — это я и ты. А они шакалы.

Она замолчала. Щи забулькали.

— И что теперь? — Спросила Есения тихо.

— А ничего. Я вышла замуж за твоего деда через год. Хороший был человек. Слабый. Но хороший. Я его не любила, но уважала. Он знал про Женьку. И про то, что я... — Она замялась. — Что я не девушкой за него пошла.

— Бабуль...— Есения заплакала. Не громко, не истерично, просто слёзы потекли по щекам, и она не вытирала их. Баб Нюра подошла, обняла.

— Ты поэтому. — Всхлипнула Есения. — Ты поэтому не хочешь, чтобы я с Костей...

— Не поэтому. Я хочу, чтобы ты счастлива была. — Жёстко сказала баб Нюра, отстранившись. — С ним ты будешь счастлива, это точно. Просто помни эту историю, и не дай ему повторить судьбу Женьки. Но ещё, я не хочу, чтобы ты повторяла мою судьбу. Смотри на меня. Я сорок лет одна. Сорок лет с этим железом в серванте и с его фотографией под подкладкой пальто. Я каждое утро просыпаюсь и вспоминаю его запах. Кожу. Сигареты. Руки.

Есения помотала головой.

— А Костя? — Спросила она. — Он ведь не такой?

— Предчувствия у меня плохого нет. — Баб Нюра села напротив, взяла внучку за подбородок, заставила смотреть в глаза. — Но когда я смотрела в окно, как он тебя обнимает, я видела Женьку. Такой же взгляд. Так же руки тряслись. Так же не отпускал. И это самое страшное, Львовна. Не когда бьют. А когда так любят. Потому что от такой любви не уходят. От такой любви — сгорают. Или убивают.

Они молчали долго. Будильник тикал. Щи убежали на плиту, и баб Нюра выключила газ, даже не оглянувшись.

— Откуда пистолет? — Вдруг спросила Есения.

— Женькин. Перед смертью отдал. Сказал: «Нюрочка, если что — стреляй. Не для ментов. Для себя. Если придут». Не пришли.

— А ты бы смогла?

Баб Нюра посмотрела на неё. Взгляд был — как у той женщины на фотографии. Сильный. Беспощадный.

— Ради тебя - смогу. — Она взяла пистолет, положила обратно в коробку, закрыла крышку. — Но ты об этом никому. Ни Косте. Ни Наташке. Никому. Поняла? Просто сама помни эту историю, и не дай Косте ошибок совершить.

— Клянусь, никому.

Баб Нюра кивнула, убрала коробку обратно в сервант.

— Поди умойся. — Сказала бабушка спокойно.

— Бабуль. — Есения вытерла лицо рукавом. — Я не смогу без Кости.

— Я принимаю его. И не запрещаю тебе ничего, милая моя. — Сказала она. — Ты - моя кровь. И если ты выбрала себе такого же, как я когда-то, значит, ты — моя внучка.

Есения встала, обняла бабушку. Крепко. Так, как не обнимала с детства.

— Спасибо. — Прошептала она.

— За что, дурёха? — Рассмеялась бабушка.

— За то, что живая.

Баб Нюра всхлипнула. Всего один раз. И тут же — как не было.

— Давай, умывайся и за стол. — Сказала она. — И пусть твой Костя приходит. Пельменей налеплю. Не зря же он мне помогал тогда, пакеты носил.

Вечером, Есения пришла к себе. Сделала все домашние дела, подготовилась к рабочему дню, и когда уже ложилась спать, в дверь постучали. Три раза. Коротко.

Она подошла, приоткрыла. На пороге стоял Кащей. Мокрый. Без шапки. Смотрел так, что мурашки.

— Ты чего? — Спросила она шёпотом.

— Соскучился. — Сказал он. — Не могу без тебя. Дышать не могу.

Есения не ожидала такого порыва от мужчины.

— Заходи. — Пропустила блондинка в дом парня.

Кащей шагнул внутрь, и комната сразу стала меньше. Пахнуло от него бензином и тем самым терпким одеколоном.

— Замёрз. — Сказала Есения и закрыла дверь. — Раздевайся.

Он скинул плащ, повесил на крючок. Остался в тонкой кофте с длинным рукавом. И вдруг стал обычным. Просто мальчишкой, который пришёл к своей девчонке.

— Иди ко мне. — Сказала Есения.

Мужчина подошёл. Осторожно. Как к огню — боится обжечься, но не может отойти.

Она первая положила руки ему на грудь. Пальцы дрожали. Через тонкую кофту чувствовалось, как колотится его сердце. Стучит, как тот самый будильник у баб Нюры — громко, отчаянно, неумолимо.

— Я думал, не впустишь. — Прошептал он.

— А я думала, не придёшь.

— Не могу не прийти. Понимаешь? — Он поднял руку, провёл пальцами по её щеке. Шершаво. Нежно. Погладил скулу, потом спустился к подбородку, приподнял. — Совсем не могу. Я сегодня без тебя, как без воздуха. Сидел у Вовки, смотрел в стену, курил одну за одной. Он сказал: «Кащей, ты езжай. А то сдохнешь на диване».

Есения улыбнулась. Чуть-чуть, уголками губ.

— Вот и приехал. — Сказала она. И потянулась к нему.

Первый поцелуй был осторожным. Он просто коснулся её губ своими — холодными, пахнущими ментолом. Она замерла. Он замер. Секунда — целая вечность. А потом всё рухнуло.

Кащей обхватил её лицо обеими руками, прижался сильнее. Уже не спрашивая, уже не боясь. Целовал так, будто она уходит на войну, будто это последний раз. Требовательно. Жадно. Но не грубо. Сквозь эту жадность прорывалась нежность, от которой у Есении подкашивались колени.

Она запустила пальцы в его мокрые волосы, притянула ближе. Он выдохнул ей в губы — горячо, сбивчиво. Имя её прошептал. Есенька. Только так — по-своему.

— Есенька, я люблю тебя. — Сказал он. Прямо в губы, между поцелуями. — Я никогда так никого... слышишь? Никогда.

Она не ответила словами. Она ответила поцелуем — глубоким, медленным, от которого у него перехватило дыхание. Он прижал её к себе, обхватил за талию, потом за плечи, вжал в свою грудь так, что она почувствовала каждый его нерв. Каждое напряжение. И то, как оно тает.

Они стояли посреди маленькой комнаты. Вокруг — книжный шкаф, диван, тот самый букет белых лилий. И тишина. Только дыхание. Только стук сердца.

— Холодный весь. — Прошептала она, отстранившись на миллиметр. Погладила его по груди. — Давай я чай сделаю?

— Не надо. — Он уткнулся носом в её макушку, вдохнул запах её волос - что-то неуловимое, родное. — Ничего не надо. Просто побудь.

— Я никуда не ухожу.

— Знаю. — Он поцеловал её в висок. Потом в уголок глаза. Потом в щёку. Потом снова в губы. Медленнее. Легче. Как будто пробует что-то очень дорогое, что нельзя проглотить сразу. — Можно я останусь? До утра?

Есения сглотнула. — Тебе можно всё. Оставайся. — Выдохнула она.

И сама испугалась того, как это прозвучало. Жалобно. Отчаянно.

Он улыбнулся — впервые за вечер. Той самой улыбкой, которая появлялась только рядом с ней. Кривой, почти детской. И повёл её к кровати.

Легли так: он на спину, она — на его плечо, свернувшись клубком. Костя гладил блондинку по спине — медленно, тяжелой ладонью. От лопаток до поясницы и обратно. Она слушала, как бьётся его сердце. Сначала часто, потом ровнее, спокойнее.

— Скажи что-нибудь. — Попросила она.

— Что сказать?

— Не знаю. Что-нибудь хорошее.

Он помолчал. Она чувствовала, как двигаются его мысли — тяжело.

— Я вчера Марату сказал, что у меня есть ты. Он заржал сначала. А потом говорит: «Кащей, ты счастливый?» Я подумал и говорю: «Счастливый». И я правда счастливый. Даже когда не сплю ночами. Даже когда боюсь.

— Чего боишься? — Прошептала она, уже засыпая.

Он не ответил сразу. Потом поцеловал её в макушку, прижал крепче.

— Что ты уйдёшь. — Сказал он. — Или что я тебя не уберегу.

Она уже не слышала. Она спала. Сопела тихонько, уткнувшись ему в шею. Руки её расслабились, пальцы разжались. И Костя смотрел на неё - на светлые волосы, рассыпавшиеся по его груди, на длинные ресницы, на губы, приоткрытые во сне. И думал о том, как так вышло, что он - человек, от которого шарахаются в подворотнях, держит в руках это чудо.

Кащей не спал долго. Всё смотрел и смотрел, боялся шевельнуться, разбудить. Потом его глаза закрылись сами. И в первый раз за много лет, мужчина спал без снов. Просто темнота и тепло. И запах Еси.

Утром Есения проснулась от того, что он уже не спал. Он лежал, смотрел в потолок, перебирал её волосы. Она открыла глаза — и увидела его профиль. Жёсткий, с родинкой на скуле, с этой вечной напряжённой складкой между бровей.

— Доброе утро. — Сказала она.

— Доброе. — Он повернулся к ней. Улыбнулся. Совсем близко. — Ты храпишь.

— Неправда.

— Чуть-чуть. Мило так. Как котёнок.

Она ткнула его в грудь кулаком. Он поймал её руку, поцеловал ладонь. Потом вторую. Потом запястье — там, где тонкая голубая вена. Губами, медленно.

— Мне в школу. — Сказала она, не двигаясь с места.

— А мне — к Вове. Дела.

— Никуда не хотим.

— Никуда. — Согласился он. — Я тебя завезу.

Они полежали ещё десять минут. Потом Есения встала, накинула халат, пошла ставить чайник, новый чайник с ручкой, Костя вчера принёс.

Громова смотрела на него с кухни. Он лежал, раскинув руки, и улыбался в потолок.

— Есь. — Начал Кащей.

— Да? — Девушка облокотилась на стол.

— Ты возьмёшь мою фамилию? — Мужчина смотрел чётко в глаза блондинке. — Кащеева Есения Львовна. Красиво?

Девушка усмехнулась. — Красиво. Ты ещё даже предложение не сделал.

— Сделаю, хоть сейчас. Но хочу, чтобы всё по красоте было. — Мужчина поднялся с дивана и подошёл к девушке. — Возьмёшь?

— Возьму. — После ответа сразу же поцелуй. Глубокий. Жадный. — Давай за стол, а то ещё опоздаем.

— Твоя бабушка, скорее всего, машину мою заметила. — Сказал мужчина, садясь за стол.

— Не переживай. Там всё улажено. Ждёт тебя в гости. — Ответила Громова, облизывая ложку, которую достала из кофе.

— Мы щас никуда не пойдём. Ты меня специально провоцируешь. — С улыбкой начал Костя.

— Кто ещё кого провоцирует! Ты вообще без футболки сидишь!

— Не нравится? — Спросил мужчина, при этом специально показывая мышцы и сухой пресс.

— Ещё слово! И я, клянусь, ты получишь.

— Всё, ладно! Ничья! — Пара тут же рассмеялась.

Впереди тяжёлый день. Но, если каждое утро так просыпаться, все проблемы тут же будут улетучиваться, подумала про себя блондинка и принялась собирать сумку на работу.