Агата Холмс и Слеза Богов

Лондон. Та самая ночь

Ватсон не спал уже третьи сутки.

Он сидел в кресле Агаты, укутавшись в плед, и смотрел на догорающие угли в камине. Тетрадь Мориарти лежала на коленях — он перечитал её от корки до корки, выучил почти наизусть. Формулы, расчёты, упоминания Парижа, клана Д'Арси, Слезы Богов...

За окном бушевала гроза. Редкое для Лондона зрелище — молнии рассекали небо, грохот сотрясал стены, дождь хлестал по стёклам так, словно хотел выбить их.

Ватсон задремал. Или провалился в забытьё — он уже не различал этих состояний.

А потом началось.

Воздух в комнате сгустился до такой степени, что стало трудно дышать. Ватсон распахнул глаза и увидел: каминная решётка раскалилась добела, хотя огонь в ней почти погас. Тени на стенах закружились в диком хороводе, мебель заскрипела, словно живая.

И свет. Яркий, фиолетовый свет, бьющий из ниоткуда, заполнил всю гостиную.

Ватсон зажмурился, а когда открыл глаза — увидел её.

Агату.

Она стояла посреди комнаты — прозрачная, как призрак, но совершенно реальная. Бледная, с окровавленной рукой, но живая. Рядом с ней — тот самый мужчина из сна, высокий, тёмноволосый, с тёплыми глазами. А позади них... позади них клубилась тьма. Огромная воронка, полная фиолетовых всполохов, и в ней — фигура в цилиндре, улыбающаяся своей холодной улыбкой.

— Агата! — закричал Ватсон, бросаясь вперёд.

Но она не слышала. Она смотрела куда-то в сторону, словно видела что-то за пределами комнаты. А потом подняла руку — ту самую, окровавленную — и помахала.

Ему? Или кому-то другому?

— Агата! — снова крикнул Ватсон, и на этот раз её глаза дрогнули.

Она повернулась. Посмотрела прямо на него. Улыбнулась — той самой улыбкой, которую он знал много лет. И прошептала:

— Всё будет хорошо, Джон. Я вернусь.

Воронка вспыхнула в последний раз — и исчезла. Вместе с Агатой, вместе с мужчиной, вместе с Мориарти.

Ватсон упал на колени посреди комнаты. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он дышал тяжело, рвано, не в силах прийти в себя.

А потом заметил.

На столике, там, где всегда лежала недоеденная шоколадка Агаты, появилась новая плитка. Та самая — горький шоколад с морской солью, из их любимой лавки на Оксфорд-стрит.

И записка рядом.

Простым карандашом, знакомым почерком:

«Жди. Я скоро. P.S. Шоколад не ешь, это моё».

Ватсон рассмеялся. И заплакал одновременно.

Гроза за окном стихала, небо начинало светлеть. А он сидел на полу, прижимая к груди шоколадку, и смотрел, как занимается рассвет.

Где-то там, в Париже, его друг выжил.

Остальное подождёт.