Глава 12
Студень
Месяц ушел, забрав с собой последние крохи осеннего тепла и оставив после себя на лесных лужах тонкую стылую корку первого льда.
Наступил студень.
Долгое время, проведенное под одной крышей, так и не сделало их близкими друзьями, но уверенно выстроило между ними тот необходимый для выживания мир, без которого нельзя перезимовать в чаще. Герда молча терпела ежедневное присутствие чужака в своих стенах, а Ян полностью обеспечивал весь их нехитрый быт. Но самые первые же ночные заморозки, превратившие утренний дождь в колючую ледяную крупу, наглядно подтвердили давние опасения Яна: старая, наполовину сгнившая изба ведьмы не удержит внутри тепло во время настоящей зимы.
Голубые огоньки, изголодавшие по простому человеческому общению за долгие годы из-за суровой замкнутости молодой ведьмы, совсем не требовали от него крови или новых подношений. Но они отчаянно требовали долгих разговоров. Каждое утро Ян выходил на прогалину, садился на покрытый белым инеем поваленный ствол сосны, и плотный рой светящихся духов в ту же секунду окружал его голову. Он так и не узнал от них ничего нового или полезного для себя. Они всё так же тихо лепетали на своем странном многоголосом языке, упрямо избегая прямых ответов на самые главные для него вопросы: как именно вернуться домой в Яридин и пропустят ли они его когда-нибудь обратно через границу. Но пока он подробно, не торопясь, рассказывал им о своей деревне, о проделках Марека и деревенских праздниках, Лес совершенно беспрепятственно отдавал ему свою лучшую сухую древесину.
Ян споро, до мозолей на пальцах, забил свежим сухим мхом все рассохшиеся щели в бревнах, наглухо укрепил просевший деревянный дверной косяк и сделал вдоль всей избы плотную высокую завалинку из мерзлой земли, старых опилок и прелых дубовых листьев.
Постоянный сквозняк из-под пола исчез.
Следом за ремонтом стен нужно было во что бы то ни стало решить проблему зимнего голода. В отличие от сильно оскудевших лесов вокруг его родной деревни, этот Лес был полон непуганой дичи. Герда, как он со страхом понял в первую же неделю, всё это время голодала. Она месяцами перебивалась только горькими кореньями, скудной травяной похлебкой без капли жира и тем, что само случайно падало ей под ноги с ветвей. И когда он впервые зажарил над горячим очагом двух жирных рябчиков, она очень долго даже не притрагивалась к выструганной им деревянной миске, испуганно глядя на мясо из своей комнатки.
Но сильный голод всё-таки взял свое: густой запах горячего животного жира пересилил ее недоверие. Ян, с детства наученный бережливой матерью, был полностью уверен в том, что делал на кухне. Он умел быстро найти в мерзлой земле сладкие коренья, которые когда-то в голодные годы заменяли в их доме хлеб, и отлично знал, какие именно сушеные грибы дают похлебке сытный, плотный навар. Еда его была простой, но удивительно вкусной. Герда, казалось, за долгие годы одиночества напрочь забыла сам вкус такой горячей пищи, а может, и вовсе не знала его никогда в своей жизни.
За этот долгий месяц она заметно изменилась внешне — полностью исчезла прежняя землистая серость ее кожи, ввалившиеся скулы уплотнились, налившись здоровым девичьим румянцем, а постоянное защитное напряжение в худых плечах немного спало. Она перестала отказываться от приносимой им дичи, молча принимая миски из его рук, но делала это всё так же, без единого слова благодарности.
Раз в несколько дней Ян послушно шел на поляну перед крыльцом, бережно вырывал из земли светящиеся голубые цветы, которые тут же гасли в его пальцах, и приносил этот ворох в пещеру к коконам сестер. Они начали упрямо пробовать всё подряд. Прикладывали увядшие листья к шелковистой поверхности, растирали стебли в густую кашицу, осторожно втирая ее пальцами в плотные нити паутины. Но ничего вокруг не менялось. Белые коконы оставались едва теплыми, а их плотная оболочка не поддавалась.
Очередная неудачная попытка вызвала у Яна раздражение. Потеряв терпение, он с силой швырнул всю охапку жестких стеблей прямо в кокон Дарены.
— Ты... — Герда мгновенно вцепилась в его плечо. — Ты что делаешь, одурел?!
В глубине раздался звук, похожий на треск рвущегося полотна. Они оба замерли на месте, перестав дышать. В том самом месте, где жесткие стебли с размаху ударили по натянутому белому шелку, крошечная тонкая трещина сама собой разошлась чуть шире, обнажая глубину. Ян внимательно посмотрел на брошенные цветы, наклонился, взял один самый жесткий стебель и с сильным нажимом провел его концом по поверхности паутины. Трещина под его рукой стала еще глубже, с тихим писком расходясь в стороны. В глазах Яна в ту же секунду отразился искренний шок замершей рядом Герды.
— Ну, мы выяснили, что эти цветы теперь уж точно связаны с твоими сестрами, — он облокотился о холодную стену пещеры, чувствуя внезапную слабость. — Что будем делать дальше-то? Сорвать все цветы невозможно... Им, кажется, и конца-краю нет.
— Будем пробовать, — твердо сказала Герда.
— Мы так до следующего юноши пробовать будем, — он устало выдохнул и вышел из пещеры на свет, чувствуя, что нужно глотнуть свежего воздуха. Герда без слов пошла за ним. — Если из деревни хоть кто-то останется, — он цокнул раздраженно.
— И что ты предлагаешь? — она поравнялась с ним.
— Я предлагаю тебе для начала, — Ян остановился, легонько взял ее своими большими ладонями за худые плечи, полностью проигнорировав ее слабую попытку вырваться вбок, и посмотрел прямо в ее большие алые глаза. — Кушать каждый день много и плотно, чтобы силы в теле появились. И теплую зимнюю одежду тебе надо нормальную сшить из шкур, а то одни кости да кожа торчат, смотреть больно. Шить я, к сожалению, совсем не умею, этому меня никто не учил. Но ничего, я быстро научусь.
— Мне не страшен холод, — она сильным движением высвободилась из его рук, но сделала это уже без прежней злой резкости, оставшись стоять рядом.
— Совсем забыл, ты же у нас та самая злобная, страшная лесная ведьма, — он широко, во все зубы улыбнулся, уверенно шагая дальше к дому. — Тебе ведь не страшен ни лютый холод, ни летний зной.
— Сестры всегда звали меня пустоцветом, — тихо, в спину ему бросила она.
Ян резко остановился на месте и захохотал так искренне, громко и заливисто, что его смех эхом покатился по всей поляне, находя свой выход в глубине Леса между сосновых стволов.
— Ты? — он обернулся к ней, все еще улыбаясь. — Пустоцвет? Да быть того не может!
— Видел бы ты моих сестер, точно так же бы и считал.
— Думаю, твои сестры после стольких зим в коконах будут совсем хилыми и щуплыми, когда проснутся. Они же вон сколько лет ничего не ели. Шестнадцать долгих лет!
— Больше, — поправила она его. — Ярила была последней.
Ян остановился.
— Каждые шестнадцать лет... — он медленно почесал затылок. — Слушай, а тебе-то самой вообще сколько?
— Что сколько?
— Сколько лет тебе? Лет!
— Не знаю. Но постарше тебя буду, — ответила она, пожимая плечами.
— Так ты... старая! Старая ведьма. Ты, наверное, старше моей бабки. Да что уж там... Ты наверняка старше всех бабок моих бабок, вместе взятых!
Герда закатила свои алые глаза к небу, но Ян заметил на самом уголке ее губ едва заметное движение. И он, согретый этим движением, смотрел на ее лицо завороженно. Безусловно, эта лесная ведьма была краше вообще всех девок в его родной деревне, вместе взятых. Хоть и была худа, как молодая ивовая веточка, но удивительно красивая. По-своему, лесной красотой. Щеки Яна в один миг залились густым румянцем, и он смущенно отвел свой взгляд в сторону бревенчатой избы. Герда либо ничего не поняла в его смущении, либо просто не подала вида.
— Я вот, кстати, был первым парнем на деревне, — похвастался он, переводя тему. — В меня даже бабки местные были по-своему влюблены, все твердили, каков молодец, да сосватать пытались за своих внучек.
— Сосватать?
Они незаметно спустились по склону к реке. Зимний холод уже крепко сковал землю вдоль берега, на голых ветвях осел пушистый слой белого инея. Ян опустился на колени у самой кромки воды, в том узком месте, где быстрое течение еще не успело покрыться сплошным льдом, и принялся сильно оттирать их деревянные миски крупным речным песком. Вода была ледяной, она до боли обжигала кожу рук. Герда тихо села неподалеку на большой, покрытый сухим мхом валун, плотно обхватив свои колени руками и не приближаясь к воде.
— Ну да. Сватать, — он усмехнулся, не оборачиваясь, и с силой оттер присохшие остатки вчерашнего тушеного рябчика. — Это когда... — он запнулся, пытаясь подобрать самые простые слова для той, кто не знал и доли мира за пределами этой поляны. — Это когда родители парня приходят в дом к родителям девушки. С дарами, с хлебом-солью, иногда с медом. Ну, или с бражкой, если урожай выдался.
Ополоснув первую миску в ледяной воде, Ян положил ее на берег.
— И вот они сидят, говорят о погоде, хозяйстве, о житье-бытье, а потом, как полагается, отец парня говорит, мол, "у вас товар, у нас купец".
— Что такое товар? — она нахмурилась. — Девушка — это товар?
— Да нет же, нет! — поспешно, почти с испугом сказал он, принимаясь за вторую миску. — Откуда тебе знать, что такое товар, глупая моя башка. Это просто... так говорится. Старая деревенская присказка. Означает она, что наши семьи хотят нас поженить. Создать новую семью. Договариваются между собой.
Он повернул голову и внимательно посмотрел на нее. Если в самые первые дни его пребывания на поляне, когда он только пытался заполнить тишину между ними своими бесконечными рассказами о доме, она слушала его, но взгляд ее всегда оставался совершенно пустым и отрешенным. Она словно постоянно была глубоко в своих собственных мыслях, что-то мрачно додумывая за его словами. Сейчас же весь ее взгляд изменился. Она смотрела уже не сквозь его фигуру, а прямо на него, в самые глаза. И в ее алых зрачках читалось живое ожидание. Самая что ни на есть настоящая жажда услышать продолжение этой чужой человеческой истории.
— И... они после этих слов всегда договариваются между собой? — спросила она очень тихо, подаваясь всем телом вперед на валуне.
— Чаще всего договариваются, — кивнул Ян, откладывая в сторону вторую, уже чистую миску.
Он сел на корточки у кромки воды, принимаясь с силой растирать свои покрасневшие от ледяной воды руки, пытаясь вернуть в пальцы хоть какую-то чувствительность.
— Но мы, молодые-то, тоже не из палок сделаны. Мы... — он снова озорно усмехнулся, и в его глазах на секунду блеснул прежний, деревенский веселый огонек. — ... у нас свои, особые забавы есть. Когда можно друг на друга приглядеться, присмотреться без всяких сватов.
— Какие? — она с любопытством наклонила голову вбок, кончиком пальца рассеянно чертя круги на сухом мхе валуна.
— Да разные. Ну, например, на Купалу, — уверенно сказал он, но, поймав ее совершенно недоуменный взгляд, тут же продолжил: — Это такой праздник, когда через высокие костры прыгают, венки в воду пускают...
— Мои сестры тоже через костер прыгали, — сказала она. — Мы каждый год праздновали Велесову ночь, потому что Ярила так наказала, — она облокотилась на свою ладонь, поставив локти на колени. — И что у вас еще есть? Расскажи.
Ян улыбнулся.
— А вот Ярек же, ну, сын кузнеца, брат Лады. Я тебе о нем говорил... — Он поймал ее внимательный взгляд и продолжил, чувствуя, как на душе теплеет. — Он вот совсем сох по Таише, это внучка нашей волхвы, я тебе тоже, вроде, о ней говорил. А Таиша девка видная, но гордая. И вот Ярек однажды, сгоряча, решил доказать ей, каков он удалец.
— И что он сделал? — Герда слегка наклонилась всем телом вперед со своего валуна, перестав чертить узоры.
— И вот, сидим мы у костра, а Ольдрик и говорит Яреку: "Спорим, не сможешь стащить гуся прямо со стола старейшины?"
Герда приподняла бровь.
— И что... он стащил этого... гуся?
— Он попытался! — Ян залился звонким смехом, который прозвучал непривычно громко в окружающей их лесной тишине. — Ты только представь себе: глубокая ночь, вся деревня собралась на площади, огромные костры горят до неба, бабы песни поют, медовуха льется рекой. Агата как раз что-то мудрое и долгое про урожай и грядущую зиму щебечет. А Ярек, здоровый такой, широкий свин в грязной рубахе, ползет на пузе своем через траву к самому почетному столу волхв. А гусь тот на блюде был просто огромный, жирный, румяный, весь обложенный печеными яблоками...
Ян весело покачал головой.
— И вот Ярек до него дополз, протянул руку, схватил... а гусь-то с пылу, с жару, только что с печи.
Он руками показал, как Ярек пытался удержать горячую птицу.
— Он его, конечно, уронил. Прямо на землю. На столах аж все блюда подпрыгнули, и петь все разом перестали. Даже Агата замолкла. Вся деревня поворачивается... а Ярек стоит на четвереньках, весь в грязи и пыли, в гусином жиру с ног до головы, и держит в руке одно-единственное печеное яблоко, что с того гуся свалилось.
Герда крепко сжала губы. Ян видел, как она попыталась сдержать ухмылку.
— И что ему было за это? — она встала с валуна.
— А что с дурака взять? — пожал плечами Ян, поднимая с камня чистые миски. — Посмеялись, конечно, от души. Агата велела ему месяц за просто так чинить всю деревенскую рухлядь в наказание. А Таиша... хоть она и смеялась тогда громче всех, а на следующий же день я сам видел, как она ему тайком пирог с мясом передавала. Так что, может, он и не зря старался. Хотя, по-честному, Таиша моему брату Мареку нравится, но тот тоже дурак, ни слова ей вымолвить не может, только издали вздыхал. Но по глазам-то все видно. Не понимаю: вот нравится тебе кто-то, так пойди скажи, зачем вот это вот все.
— У вас... — начала она, с трудом подбирая нужные слова. — ...было очень шумно.
— Бывало, — сгрустнул он, вспомнив о том, что той жизни больше нет.
— А бабки? — вдруг спросила она, когда они уже почти подошли к избе.
— Что «бабки?»
— Ты же сказал, что они были в тебя влюблены.
— А-а, это, — Ян потер затылок. — Забудь. Не слышала ты этого.