Глава 4
Лес
Лес со скрипом сомкнулся за спиной Яна. Он проморгался раз, второй, третий — ничего. Только шорох собственных шагов по мшистой земле бил в уши. Пальцы нащупали твердость, и от этого становилось чуть спокойнее — он мог чувствовать. А значит, был жив.
Ян шагнул вперед, слепо выставив перед собой руки. Ветви хлестали по ладоням, оставляя жгучие царапины.
Шепот вёл его, окружал со всех сторон, сухой и колючий, заставляя идти наугад, ориентируясь лишь на этот звук. Каждый шаг давался с трудом — земля под ногами была будто живая и неохотно уступала дорогу.
Я поступил правильно. Должен был поступить правильно.
Они будут жить.
Коли Лес получил свою жертву.
Значит деревня спасена.
Он двигался вперёд, упрямо стиснув зубы, одержимый этими порывами.
Что это, если не безрассудство? Что, если Лес все-таки не примет подмену, раскроет обман, и тогда ярость обрушится на деревню с двойной силой?
Мысли продолжали крутиться, как стая воронов над свежими потрошками.
Ян представил замершую над пучками трав мать и пустое место за обеденным столом, посеревшее лицо отца. А потом — Марека, которого этот обман всё равно не спасёт.
Остановившись, он уперся ладонью в шершавый ствол, чтобы перевести дыхание. И заставил себя вдохнуть глубже.
— Верно я всё сделал, — выдохнул он. Слова его сдались шёпоту Леса, став его крошечной частью.
Шёпот сделался ближе, а слова в нем по-прежнему оставались смутными, но ритм изменился — стал более рваным, жадным. Ян двинулся снова, с силой раздвигая сплетённые ветви. Те жестко цеплялись за рубаху, оставляя на ткани длинные затяжки. Шаги становились увереннее, хоть живот всё ещё сводило ноющей болью.
И тогда темнота ушла.
Сначала возникли едва заметные искры — они замерцали где-то вдали. Затем множились, вспыхивали одна за другой, и вскоре стволы деревьев выступили из мрака в голубоватом свечении. Огоньки висели на ветвях, освещая узкую тропинку, которой раньше не было. Ян замер, вглядываясь в их свет. От этого тусклого свечения немели кончики пальцев.
— Приш-ш-шёл... — прошипело прямо в ухо, так близко, что холод коснулся шеи.
Он дёрнул головой, отшатнулся, но позади лишь покачивались тяжелые еловые лапы.
— Кто тут? — собственный голос сорвался на сип и тут же впитался в мох.
— Глупе-е-е-ец... — зашелестело уже с разных сторон, протяжно и скрипуче. — Глупе-е-е-ец... пришёл на зов...
Ян поднял голову, отвёл ветвь, которая снова хлестнула его по щеке.
— Лиц-ц-цо одно... — просочилось слева.
— Но не то-о-о... — подхватили справа.
Он стиснул кулаки.
— Пришёл я! Чего вы хотите?!
— Мы ле-е-ес-с-с... — прошелестело сзади. Звук растянулся на несколько секунд.
— Ты ле-е-ес-с-с... — подхватили спереди.
— Мы с-с-сме-ерть...
— Ты с-с-сме-ерть... — повторили они хором.
Ян рванул вперёд, ломая ветви, что цеплялись за рукава, разрывали ткань и болью впивались в предплечья. Он бежал, просто переставляя ноги вслепую, каждый хруст кусал уши, а стволы смыкались всё плотнее, толкая его в единственно свободный путь.
— Назови-и-и... — голоса сплелись в сплошной, давящий на уши гул. — Назови-и-и... с-своё и-и-мя...
— А ну сгиньте! — выкрикнул Ян, останавливаясь и сжимая голову ладонями. — Прочь из башки моей!
Всё тут же смолкло.
Шёпот оборвался, огоньки замерли, но не потухли, и Ян шумно выдохнул, чувствуя, как боль под ребрами начинает отпускать. Он стоял, обхватив левую руку правой, пальцы до синяков впивались в запястье, где кожа горела от свежих царапин.
Осторожно шагнул вперёд, прислушиваясь к собственному дыханию. Ветви, что ещё недавно рвали рубаху, теперь просто торчали в стороны жесткими кольями.
— Ступа-а-ай...
Шёпот вновь поплыл за ним. Но теперь он звучал тише.
— Я-я-ян...
Он лез в голову, отзываясь пустотой в животе. Но эта же пустота гнала Яна вперёд.
— По-о-опла-а-атиш-шься... — прошелестело где-то совсем рядом.
— То-о-очно-о-о... — подхватили другие голоса, словно эхо.
— Сги-и-инешь за него... за бра-а-ата...
С каждым шагом деревья редели, а голоса отставали — теперь они звучали глухо, будто из-под воды. Ян, спотыкаясь о скользкие корни, рванулся вперёд, к просвету — последняя преграда с хрустом подломилась под его напором. Потеряв равновесие, он рухнул лицом в густую, пахнущую сладким соком поросль.
Ян тяжело поднялся на локтях, в горле першило от сбитого дыхания. Он обернулся: деревья позади сгрудились в сплошную черную стену, усыпанную голубыми точками. Они пульсировали, вспыхивая и угасая в такт его пульсу.
— Иди-и-и... — прошелестел шёпот, теперь уже не из глубины чащи, а прямо из самих огоньков. — Не-е-ет пути-и-и наза-а-ад...
Ян дернулся и тут же отполз назад, вминаясь в траву. Огоньки не двигались за ним — они висели на границе, очерчивая линию, которую он только что пересёк. Их шёпот сливался с шорохом хвои, но всё ещё слабо доносился:
— Ты-ы-ы... с-с-сде-е-елал Вы-ыбор...
Он полз, пока стебли не сменились голой, плотной землей. Только тогда Ян замер, тяжело дыша, и поднял взгляд.
Перед ним раскинулась огромная поляна цветов, залитая тусклым свечением. Оно шло не сверху — там нависала всё та же глухая чернота, — а словно сочилось из самой почвы, свет был молочно-голубоватым, от него все казалось плоским, лишенным всякой тени. Стебли бутонов едва заметно покачивались, хотя воздух стоял абсолютно мертвый. От этого ровного движения к горлу подкатила тошнота.
Он медленно, опираясь на руки, поднялся. В ногах не было силы. Взгляд шарил по светящимся лепесткам, пытаясь зацепиться хоть за один знакомый куст или камень. Почва под сапогами мягко чавкнула. Ян провёл тыльной стороной ладони по лицу, растирая смешанный с грязью пот.
Вдалеке, у самого края, стоял дом. Низкий, приземистый, по самую крышу поросший мхом. Он был сложен из толстых брёвен, а вместо окон зияли глухие черные провалы. Дом стоял, точно был порождением этой поляны. Её сердцем.
В горле пересохло. Все внутри требовало развернуться и бежать без оглядки, но какая-то больная, неестественная тяга тащила его прямо к этим бревнам.
Спазм заставил его шагнуть вперёд. В тот же миг стебли под сапогами хрустнули, жестко пружиня. Холодный свет мигнул, и по земле метнулись длинные темные полосы.
Он стиснул зубы, пытаясь унять колотье в груди, взгляд прикипел к срубу. И тут у самой стены что-то мелькнуло. Ян напрягся. Чья-то фигура юркнула прямо в черноту проёма. Он не успел её рассмотреть, но желудок ухнул вниз, а на языке осела едкая полынная горечь. Он моргнул, и на секунду бревенчатая кладка смазалась, потекла вниз, а затем с тихим хрустом встала на место.
Ян сделал ещё шаг, потом ещё один и еще. Стебли под подошвами зачавкали громче, в паре метров справа раздался сухой треск. Он резко обернулся.
Пусто.
Только сплошной ковер светящихся лепестков, стоячий воздух и ни единого следа.
Пот снова выступил на лбу. Капли потекли за воротник; Ян вытер лицо грязным рукавом, но под рубахой всё равно было мокро и душно.
«Лес просто сводит меня с ума», — стукнуло в висках.
Он снова посмотрел на дом, тот стоял всё так же далеко, будто Ян не сделал ни шага. И сколько бы он ни шёл, ничего не менялось — цветочное поле вытягивалось вперед, словно живица, ноги переступали по чавкающим растениям, но тело словно прибили к одному месту гвоздями.
— Ян!
Голос прозвучал не внутри головы, а снаружи — справа. Ян резко обернулся, едва не поскользнувшись.
— Марек? — хрипло крикнул он, вглядываясь в голубоватую дымку.
Вдали, меж колеблющихся цветов, мелькнула знакомая тень. И вмиг исчезла. Ян попытался шагнуть навстречу, не обращая внимания на тяжесть в ногах.
— Где ты, дурень? На кой за мной увязался?!
— Янчик...
Другой голос заставил его рвануться влево. Он почувствовал мозолистое прикосновение к руке, уловил запах сухого зверобоя и сытного колобка.
— М-матушка? Это ты, матушка?
Пальцы готовы были сомкнуться на грубой ткани платья, на худом плече, но схватили только воздух, отдающий болотной тиной.
— Тут я, матушка! — оборачивался он вновь и вновь.
— Почему ты бросил нас, сыночек? — голос прозвучал прямо у него за спиной.
Ян обернулся. В синеватом свете на секунду мелькнул темный платок и сутулые плечи.
— Как мы теперь одни? Лес не уймётся... Знает он... Всё знает... Со свету ты нас сжил, сыночек... Сгубил...
— Нет, матушка, я... я должен был... — он попятился.
С другой стороны прорвался звонкий детский голосок.
— Почему ты меня оставил, Янчик? Ты же почти доплыл. Я чувствовала, как твои пальцы почти тронули мою руку. Нырнул бы поглубже... сыскал бы меня. А ты на дне меня оставил.
Перед ним никого не было, но он видел светлые пряди волос, прилипшие к бледной щеке, синие и широко открытые глаза. Ян видел в них обиду.
— Ладочка... прости... Мне... мне надо было искать дольше. Прости меня, прошу тебя, Ладочка!
Он потянулся вперед, и пальцы просто смяли пару голубых лепестков.
— Я пытался... клянусь Лесом, я пытался...
— Струсил ты, — голосок дрогнул и размазался. — Как и Марек. Испугался, а я тут одна-одинёшенька. И тебе со мной гнить. Иди ко мне, Янчик. Вымокла я вся, до костей промёрзла... Прижми к себе. Обними же меня, ну!
Он с криком отшатнулся, сдавив голову ладонями.
— Не вы это... — прохрипел он, вглядываясь в пустоту. — Нет... нет вас тут...
Но голос Марека снова защекотал уши.
— Мнишь, что ты лучше всех? Спас нас? Да мы все подохнем из-за тебя! Вся деревня сгниёт! — Ян почувствовал ледяное прикосновение к руке. — Иди к нам, Янчик, прими смерть рядком с нами...
Пальцы сомкнулись на израненном предплечье, Ян заставил себя зажмуриться, затем быстро открыть глаза. Снова и снова. Моргал и жмурился, пока наваждение перед глазами не ушло.
Его шатнуло. Как пьяного — влево, вправо, пока он не ухватился за собственную грудь там, где бешено колотилось сердце. Секунда — он удерживал равновесие, боясь вдохнуть. Секунда — медленно разжал пальцы, убеждаясь, что рука слушается. Секунда — выплюнул сквозь зубы горячее дыхание.
Он вновь шагнул вперёд. На этот раз сапог твердо встал на землю. Ян с шумом втянул носом воздух.
— Проклятый... Лес. — выдохнул он.
Дом всё ещё стоял впереди, и окружающая его тишина давила на уши сильнее, чем ядовитые голоса. В голове теперь билась только одна мысль:
Если дом не растаял вместе с мороком, значит, внутри точно кто-то есть.
Или что-то.
И это «что-то» терпеливо ждало его очень давно.