Глава 6
Живень
— Дурацкие стебельки, — прошипела Герда, отпихивая ногой цветы, что облепили одежду Яна.
Она твердила себе, что делает это не из жалости, ведь чувствовать её к нему было так же чуждо, как и надеяться на что-то.
Герда замерла у порога, вглядываясь в лицо незнакомца. Пальцы вцепились в косяк. Так и хотелось оставить его умирать — Лес или собственные раны довершат начатое. Но всё же её нога переступила через порог, втягивая за собой неприятное, потное тело.
В углу очага стоял котёл, из которого поднимались струйки пара, щекоча нос. Она подошла к столу и начала перебирать разложенные в беспорядке травы.
— Заставляла ведь заучивать, — буркнула она, откладывая в сторону пучок полыни. — Только травами теперь и спасаться.
Затем коснулась зверобоя, и сердитая усмешка облизнула её губы — Ярила говорила, что он особенно хорош для заживления ран. Разложив нужные травы, она принялась измельчать их деревянной самодельной ступкой. Те крошились, превращаясь в ароматную смесь, которую она смешала с живицей — холодной, как и её собственные пальцы. Потом добавила немного мёда для пластичности и продолжала растирать, пока жижа не стала однородной.
— На кой ты мне сдался? — выдохнула она. — Смерть мою принёс, а я над тобой со ступкой горблюсь, будто должна.
«Не твори глупостей, Герда. Не поймут они никогда. Но мы должны хотя бы пытаться их понять».
Закатив глаза, она переложила мазь в деревянную плошку и с тяжёлым вздохом вернулась к порогу. Юноше стало хуже — белый гной пузырился на царапинах, почти полностью скрыв кожу под собой.
— Знал бы ты, как тошно мне тебя выхаживать. Да только если подохнешь здесь, беда заявится похуже прежней.
Резко и неаккуратно обмазав его предплечье, она отшвырнула плошку в сторону и отодвинулась, глядя на его лицо — влажные пряди тёмных волос прилипли ко лбу и щекам, скрывая черты. Она отвела их пальцами.
— Прошлые... были уродливее, — выдохнула она и сама не поняла, был ли это упрёк ему в слабости или смутный намёк на что-то иное.
Его дрожащее тело не рождало в ней ни капли сострадания — лишь нарастающее раздражение от этой вынужденной близости.
— Руки так и чешутся придушить тебя, пока спишь. Всем бы дышать легче стало.
Покачав головой, она развернулась и вошла в дом, направляясь в маленькую комнатушку. Потёртые покрывала, сшитые из звериных шкурок, были небрежно скинуты на пол. Рядом стоял старый ящик. Она опустилась перед ним на колени и откинула крышку, убрав внутри него ткань. Ящик хранил в себе немногим больше, чем пыль и воспоминания. Пальцы, нащупав маленький свёрток, завёрнутый в тряпицу, достали его, не разворачивая.
— Сегодня, — тихо пообещала она себе. — Сегодня обязательно получится.
***
Сначала был звук — назойливый стук в висках.
Потом свет, режущий даже сквозь сомкнутые веки.
И наконец — боль, разлитая по всему телу, словно его поколотили, а потом бросили едва живого.
Ян попытался пошевелить рукой. Опираясь на неровную стену дома, он с трудом поднялся, жмурясь от головокружения. Поляна, дом — никого нет. На миг ему показалось, что всё случившееся было горячечным сном, но кривой сруб перед глазами не оставлял сомнений — он был здесь. У ведьмы.
Птица, сидевшая напротив, склонила голову и изучала его чёрными бусинами глаз. В его деревне птицы давно исчезли или лежали дохлыми по краям троп — маленькие смятые чёрные комочки. Здесь же жизнь была настолько полнокровная и беззаботная, что на неё было больно смотреть.
Шатаясь, Ян толкнул дверь хижины, но тут же закашлялся от резкого запаха, прикрыв нос рукой — и заметил слой подсохшей мази на коже. Матушка иногда готовила подобное: крошечные глиняные горшочки с той же мазью она ставила им с Мареком, когда те приходили с ссадинами на ногах. Осознание того, что ведьма вылечила его...
Ян выскочил наружу, кашляя свежестью воздуха, пахнущего еловыми иголками и влажной землёй. Одно было ясно до жути: прошлой ночью что-то пошло не так.
Мысли украл хруст ветвей. Он замер — звук доносился из чащи, из-за тёмных елей, заставляя его, хоть и неуверенно, двигаться вперёд. Перед ним вновь замелькали голубые огоньки.
— Жив... — прошелестел один, и скрипучий голосок прозвучал прямо у него над ухом, заставляя вздрогнуть.
— Да-да, жив-жив... — поддакнул другой, чуть ниже, кружа вокруг его запястья.
— ...младшая... — зашептали они, перебивая друг друга. — ...не смогла... не смогла...
— ...точно не смогла... — подхватил третий, мелькая перед самым его лицом.
— ...верно-верно...
— Почему я... не помер? — крикнул он, заставляя огоньки замереть в воздухе.
— ...ничего не скажем... — прошипел самый крупный из них.
— ...да-да, ничего... — подхватили остальные, начиная нервно метаться.
— ...Герда сжалилась... — вдруг прозвучало слева, и тут же остальные огоньки яростно набросились на болтуна, зашипев и замигав.
— Герда? — переспросил Ян, вглядываясь в мерцающую тьму между деревьев.
— ...Герда...
— ...имя узнал...
— ...повезло-повезло...
— Вчера вы чуть не свели меня с ума своим шёпотом, а теперь трещите как сороки, — с раздражением бросил он.
Огоньки задрожали, их свет замигал тревожнее.
— ...не боится, гляди...
— ...зря...
— ...ведьму гневить — в землю лечь... не жилец ты, не жилец...
— ...не жилец, не жилец...
Ян хмыкнул, хотя внутри всё комом сжалось от их слов. Огоньки вдруг зашипели громче, их свечение стало резким, почти тревожным.
— ...не ходи...
— ...помрёшь, коли пойдёшь...
— ...точно помрёшь...
— Вы-то только рады будете, нет? — отмахнулся он. — Трусом отродясь не был. И сейчас не стану.
— ...вчера был...
— ...да-да, точно был...
Ян хотел уже возразить, но в итоге лишь коротко усмехнулся и махнул на них рукой.
«Лучше уж рискнуть, чем вечно прятаться», — подумал он и, оттолкнувшись от дерева, двинулся сквозь чащу, оставляя огоньки позади. Вскоре до слуха донёсся тихий плеск, и он пошёл на звук, пока не вышел к реке.
Узкая, но чистая, почти прозрачная, она разрезала лес, и Ян застыл поражённый. В Яридине вода была мутной, с гнилым привкусом, а здесь можно было разглядеть каждый камешек на дне.
Едва дойдя до кромки, он рухнул на колени. Пил почти давясь, кашляя и сплёвывая воду, и снова зачерпывал её, и снова пил. Руки всё ещё дрожали, но уже не только от слабости — от непривычного изобилия жизни, которого ему так не хватало все эти годы.
Утолив жажду, Ян вернулся на поляну, но там никого не было. А отсутствие Герды теперь беспокоило его куда сильнее, чем её недавнее присутствие.
Он внимательно осмотрелся, однако память по-прежнему оставалась пустой, не желая воскрешать минувший вечер. Шагнув в хижину ведьмы, он сразу приметил небольшую комнатку, где принялся за обыск, пока наконец не выудил из перевёрнутых кверху дном вещей скомканный, грязный и местами порванный лист.
В этот миг Ян мысленно поблагодарил матушку, которая когда-то настойчиво вбивала в него умение читать. Он вновь убедился в собственной правоте: хорошо, что именно он отправился в Лес вместо брата, считавшего её уроки бесполезной тратой времени и заявлявшего, что для удачного сватовства буквы вовсе не нужны.
Почерк на листке был кривым и нелепым, буквы дрожали, но Ян упорно разбирал каждое слово, пока не сложил их в пугающую фразу:
«Живень обретает тело, доколе в нём есть часть живой плоти. Корми его тем, что помнит, — и он вспомнит себя».
Дальше слова обрывались, сменяясь неровным росчерком — то ли сажа, то ли засохшая кровь перечеркнула остальное. Но и прочитанного хватило, чтобы в голове у Яна закололо. Он бросил бумагу обратно в ящик и поспешно задвинул его, стараясь скрыть следы своего присутствия.
Ему нужно было найти Герду. Найти, потому что только она могла дать ответы.
Ян пошёл по едва заметной тропе, петляющей меж деревьев. Следы на земле были старыми, протоптанными и чёткими, и он шёл, пока тропа не вывела его к каменистой равнине, где земля резко обрывалась.
Он прижался к выступу скалы, стараясь слиться с камнем.
И вовремя.
Из дыры в скале, которую Ян сначала и не заметил, появилась Герда. В руках она бережно, почти трепетно, держала свёрток, завёрнутый в грязную тряпицу. В центре стоял плоский валун, точно алтарь. На нём были разложены пряди рыжих волос, бледные обрывки... кожи? Нечто, напоминающее кость... Всё это лежало рядом с окровавленным лоскутом ткани. Немного поодаль возвышалась бесформенная куча. То ли земля, то ли глина, перемешанная с пеплом и травами — Ян не понимал.
Но он сразу заметил в этой куче слабое, едва уловимое движение. Казалось, эта грязная жижа дышит, пульсируя.
Герда склонилась над сгустком и начала вталкивать в него всё то, что держала в руках. Ян затаил дыхание — каждое её движение было плевком в лицо природе, могилой для всего, что он считал правильным. Он сглотнул густую слюну, сильнее вжимаясь в камень.
Сиди тут. Жди. Если с ней что-то случится... то сама виновата. Знала, куда шла.
Но нога его начала нервно постукивать по камню, понимая — если что-то пойдёт не так, он всё равно не сможет просто смотреть.
Ведьма была ему нужна. Чтобы объяснить, почему спасла того, кто пришёл её убить. Чтобы наконец закончить этот чудовищный ритуал. Ян вжался в камень, ощущая каждый выступ сквозь тонкую ткань рубахи. Дыхание царапало горло, пока он наблюдал, как Герда склоняется над грязью. Пальцы её вдавливали в податливую массу пряди волос, лоскуты бледной кожи, обломки костей, а её неразборчивый шёпот сливался с шелестом ветра.
И тогда глина ожила.
Медленно, чавкая, пошла вверх, вытягивая короткие, неуклюжие подобия рук и ног. Движения были кособокими, словно у новорождённого телёнка, впервые пытающегося встать на дрожащие ноги.
— Тише... — прошептала Герда. Звук едва долетел до ушей Яна. — Слушайся. Держись.
Она склонилась ниже, нашептывая свои заговоры быстрее.
Глиняная фигура неожиданно повернула комок, служивший ей, видимо, головой. Он видел лишь выпирающие и опадающие бугры, но не мог найти ни одного уязвимого места, если понадобится эту тварь прикончить. Да и как бороться с жижей?
— Держись, — выдыхала Герда, прижимая ладони к омерзительной массе. — Я здесь.
Слова, полные неуместной нежности к этому слепому уродцу, заставили Яна сделать шаг вперёд, то и дело замирая, боясь издать звук. Глиняный ком зашевелился сильнее, с повизгиванием вытягивая новые, более длинные подобия конечностей. И тогда Герда, не отрывая рук от его бока, дрожащим голосом спросила:
— Ты меня узнаёшь? Скажи, что ты меня узнаёшь.
Ян сделал ещё два шага, пригибаясь за выступами камней. Теперь он видел её лицо в профиль — осунувшееся, усталое, с мешками под глазами и прикусанными в кровь губами. Она не выглядела чудовищем, творящим чудовище. Перед ним была лишь измождённая, загнанная в угол женщина.
От её вида неприятно защипало под боком: что же она пережила, чтобы решиться на такое?
— За-что... — проскрежетал живень. — ...за-чем... сгу-би-ла...
Услышав скрежет глины, он сжал рукоять ножа за спиной. Ян видел, как сгорбилась спина Герды, будто эти слова навредили ей не многим меньше, чем ему — Лес. Он ждал, почти надеялся, что она разгневается, начнёт оправдываться, но вместо этого из её груди, сдавленно и печально, вырвалось лишь:
— Прости...
Глиняная рука занеслась над её склонённой головой, и все мысли — и страх, и неуверенность — рассыпались в труху, оставляя лишь порыв, обжигающий лёгкие и застилающий глаза.
Он рванул с места, нож в его руке блеснул тусклым отсветом, и, не целясь, почти не глядя, он ударил в самую гущу, вкладывая в удар весь вес тела.
Отец всегда говорил: «Не знаешь, куда бить, — бей в центр».
Лезвие вошло глубоко, с влажным звуком. Живая глина расступилась, едва обнажив пульсирующую паутину красных нитей. Ян замер, ошеломлённый.
И этого мгновения хватило, чтобы глина сомкнулась, поглотив нож почти до рукояти, сдавив его руку до хруста. Он рванул — грязь лишь туже обхватила его от запястья до локтя, заставляя вскрикнуть.
— Ты что творишь?! — он почувствовал, как пальцы Герды впились в его плечо, пытаясь оторвать от творения её рук. — Кто тебя просил сюда лезть? Кто тебе право дал в это вмешиваться?!
Едва успев среагировать, он краем глаза увидел, как тяжёлая конечность твари понеслась в их сторону. Резко оттолкнув Герду, он дёрнул всем телом, но вцепившаяся в него тварь тянула вниз, не давая сдвинуться с места. Короткий удар пришёлся по рёбрам. Воздух с шипением вырвался из его лёгких, оставив во рту вкус крови.
— Отойди, — выдохнул он, с трудом переводя дыхание. — Я... жизнь... твою... спасаю, дура!
Второй, более размашистый удар он сумел принять на предплечье. Несколько тёмных брызг густой глины упали на камни с тихим шлепком.
— Не просила я! — голос её сорвался. — Не смей вредить ей!
Живень, будто проникаясь её слепым гневом, занёс руку для нового удара, целясь в свою создательницу. Стиснув зубы, Ян рванул зажатую конечность на себя, заставляя существо качнуться. Запоздалый удар пришёлся в пустоту.
— Если я её не прикончу, — прорычал он, — она сначала меня сожрёт, а потом за тебя примется! Понимаешь?!
— Прочь! Прочь, я сказала. Убери свои поганые руки.
Но вместо того чтобы выдернуть руку, Ян с силой, через боль, провернул её внутри, заставив нож описать режущий полукруг.
Живень взвыл.
Не обычным криком, что доносился со спины, от Герды, а пронзительным визгом, скрежетом, рычанием — всем, чем угодно, только не человеческим звуком. Существо затряслось, его глиняное тело забулькало, колошматясь.
— Нет-нет-нет, хватит! Остановись! — Герда бросилась вперёд, с силой отталкивая Яна. — Сдохнешь — туда тебе и дорога. Но её я не дам!
Прикусив губу, он снова вдавил лезвие. Визг усиливался, переходя в полный агонии вой. Живень затрясся, движения его стали неконтролируемыми, слепыми. Глина, обезумев от боли, рванулась, и тяжёлая рука описала широкую дугу, с глухим звуком ударив Герду в плечо. Она не вскрикнула — лишь удивлённо ахнула и отлетела назад, тяжело осев на камни.
Ян замер, но едва убедился, что она жива, свободным кулаком вбил в подобие лица и закричал:
— Я же сказал не лезь!
Всем телом упершись в глиняную тушу, он сконцентрировался лишь на одном — на своей руке, зажатой внутри. Провернул нож. Ещё раз. Сильнее. Рвал, кромсал, перемалывал всё, что находилось внутри, уничтожая саму основу этой мерзкой жизни.
И глина вокруг его руки наконец потеряла свою упругость, став жидкой и податливой. С хлюпающим звуком он выдернул онемевшую руку, облитую дурно пахнущей слизью и тёмными каплями.
Подавив тошноту, он с усилием перевёл взгляд на тварь. Перед ним уже не было существа — то была лишь медленно оседающая груда, бесформенно сползающая с каменного алтаря, теряющая контуры и растекающаяся по земле.
Ян посмотрел на свою руку, затем медленно обернулся к ведьме.
— Всегда вы так... — Герда, держась за ушибленное плечо, подползла к тому, что осталось от живня, и начала собирать ингредиенты, что с такой надеждой вдавливала в него. — Приходите, топчете всё, что нам дорого. Последнее отнимаете.
Ян с раздражением закатил глаза, усталый до мозга костей.
Он только что спас ей жизнь, а она, вместо хоть какой-то благодарности, обвиняет его? Боль в руке, тошнотворная усталость от боя, от этого Леса, от самой этой ведьмы и её безумных ритуалов — всё это нахлынуло на него с такой силой, что он, уже не сдерживая себя, сделал резкий шаг, наступив на жижу, что ещё недавно была существом.
— И что, мне надо было просто смотреть, как оно тебя убивает?! Ты этого хотела?!
— Тебе нужно было сдохнуть самому где-нибудь в лесу, не суясь сюда! — взгляд её был полон ненависти. — Умру я или нет, не твоя забота.
Ян усмехнулся.
— Умрёшь ты, и кто с Лесом договорится? Кто жертву принесёт?
— Мне плевать. Прочь с моих глаз. Уходи, — Герда встала, держа в руках грязные части.
Но он встал перед ней, преградив дорогу.
— Не уйду. Хоть зашиби — не сдвинусь. Пока в моей деревне не будет жизни — не уйду. Скажи, что... делать? Не молчи, ведьма.
Герда не ответила, нарочно проходя мимо и задевая его плечом.
Оглушённый и сбитый с толку, он стоял, глядя то на глиняное чудище, то на удаляющуюся спину ведьмы. С безнадёжным вздохом он поплёлся вслед, следуя за ней, как побитая собака.
Шли они молча, и только хруст веток под ногами да отдалённый крик птицы нарушали эту тишину. Ян несколько раз порывался что-то сказать, извиниться, но Герда обрывала его коротким «Умолкни», не оборачиваясь и не замедляя шага.
Так они и дошли до цветочной поляны. Герда, не замедляя шага, прошла сквозь цветы, а когда на тропу ступил Ян — они потянулись к его ногам. Их лепестки нежно касались его голых щиколоток, словно сотни маленьких рук, пытающихся ощутить тепло человека.
Удивлённый, Ян остановился, наклонился и осторожно сорвал один из цветков — тот легко отделился от стебля, и в его руке внутренний свет тут же погас. Лепестки стали просто красивыми, но безжизненными.
Он догнал Герду, которая наконец обернулась, услышав его приближение.
— Держи, — протянул он ей угасший цветок. — Прости меня. Я... не хотел рушить то, что тебе дорого. Понимаю, этим ничего не поправить.
Герда с изумлением посмотрела то на мёртвый цветок в его руке, то на него.
— Как... — она начала и замолчала, снова глядя на цветок. — Как ты его сорвал?
— Да просто сорвал, — пожал плечами Ян. — У вас тут что, цветы к земле приколочены?
Она с опаской взяла цветок из его рук, и тонкие пальцы сомкнулись вокруг хрупкого, теперь уже обычного стебелька. Не говоря ни слова, она развернулась и пошла к своему дому. Но на этот раз она не запретила ему следовать за собой.
Герда молча подошла к очагу и начала готовить какую-то бурду. Ян, чувствуя себя лишним и нежеланным, молча присел на пол, стараясь не занимать много места.
— И чего ты туда кидаешь? — всё же спросил Ян, кивнув на котёл. — По запаху-то вроде съедобно.
Герда вскинула голову и так на него глянула, что он тут же пожалел о каждом сказанном слове.
— Язык у тебя больно длинный. Может, укоротить?
Ян поник, ещё больше вжимаясь в себя, неловко извиняясь. Вскоре по дому разнёсся простой, но сытный запах. Она налила похлёбку в две грубые деревянные миски и, не глядя, почти швырком, протянула одну ему.
— Спасибо, — сказал он тихо. — И за еду... и... за то, что тогда не дала помереть. Я этого не забуду.
Он быстро, чавкая, опустошил миску и, сыто сложив руки на животе, продолжил:
— Когда ритуал-то свершится? Чего для этого надо? Я всё сделаю для тебя, ведьма, только скажи.
— Не спрашивай глупостей, — отрезала Герда. — Нож давай.
Он опасливо вытащил замызганный нож из-за пояса и протянул ей рукояткой вперёд. Герда взяла лезвие с его рук, подошла к ящику в своей комнатушке и спрятала его внутри.
— Прочь. Спать будешь снаружи.
— Снаружи? — крохотная надежда на примирение рассыпалась в пыль. — Там же холодно.
— Молись, чтобы Лес не убил тебя в эту ночь вместо меня, — ответила Герда, поворачиваясь к двери.
С этими словами она выставила его и захлопнула перед его носом скрипучую дверь.
Снаружи и впрямь было холодно. Ночной воздух уже пробирался под его поношенную рубаху. Он тяжело вздохнул: в душе смешались обида, злость и горькое понимание, что иного исхода он, наверное, и не заслужил.
Найдя у стены относительно сухое и защищённое от ветра место, он устроился на голой земле, подтянув колени к груди. Ночь наступала быстро, Лес вокруг оживал шорохами и далёкими воплями. Ян прислонился спиной к стене, понимая, что до рассвета ему вряд ли удастся сомкнуть глаз.