29. Я просто хотела домой.
«Ария»
Тяжёлый, глухой сон накрывает меня резко, как будто кто-то набросил на голову плотное одеяло. Но это не отдых. Это вязкий, изнуряющий кошмар, где я снова бегу по бесконечным, тёмным коридорам промзоны, под ногами хрустит выбитое стекло, а позади раздаётся сиплый, леденящий душу рык.
Я оборачиваюсь, хочу закричать, но голоса нет. Вокруг только пустые матрасы, разбросанные вещи и эхо моего собственного имени, затихающее в пустоте.
Я вздрагиваю и резко открываю глаза.
В подвале всё так же темно. Сердце колотится где-то в самом горле, дыхание рваное. Пару секунд я вообще не соображаю, где нахожусь, пока взгляд не выхватывает бетонный потолок и знакомые очертания укрытия.
Боль в груди никуда не делась — она просто утихла, превратившись в тупую, ноющую тоску. Глаза опухли от слёз, лицо горит.
Я поворачиваю голову. Ноа сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене рядом с моим матрасом. Его глаза закрыты, голова чуть опущена, но рука... его рука так и лежит на краю матраса, буквально в паре сантиметров от моей. Он действительно не ушёл. Охранял мой сон, пока окончательно не выбился из сил.
Я тихо, стараясь не шуметь, присаживаюсь. Тело ломит от холода и жёсткой постели. В углу подвала слышится тяжёлое, неровное дыхание Эвана — лихорадка не отступает, его по-прежнему трясёт.
Рядом с ним на полу сидят Марта и Томас, они о чём-то тихо, едва слышно перешёптываются, чтобы не разбудить Лили.
Карел и Итан устроились поближе к выходу, держа оружие наготове. Все уставшие, измотанные, но живые.
Мой взгляд снова падает на Ноа. На его лице, даже во сне, залегла глубокая складка между бровей. Сколько ему? Мы ведь почти ровесники.
До катастрофы он, наверное, думал о сессиях, работе, каких-то глупостях... А сейчас сидит в грязном, заброшенном подвале и успокаивает меня, пока я ломаюсь на части.
Внезапно Ноа вздрагивает, будто от толчка, и резко открывает глаза. Пару мгновений он диким взглядом осматривает темноту, его рука мгновенно дёргается к лежащей рядом трубе, но потом он видит меня. Напряжение в его плечах медленно спадает.
— Искорка... — его голос после сна звучит совсем хрипло. Он быстро протирает глаза ладонью. — Ты как? Прости, я, кажется, отключился.
Я качаю головой, чувствуя, как к горлу снова подступает ком, но на этот раз я сдерживаюсь.
— Всё нормально. Спасибо тебе. Правда.
Ноа внимательно всматривается в моё лицо, пытаясь разглядеть мои глаза в тусклом свете, который пробивается сверху.
— Слёзы... они пройдут, Ария. Мы ведь договорились. Только эту ночь.
— Да, — тихо отвечаю я, обнимая свои колени и утыкаясь в них подбородком. — Только эту ночь.
— Послушай, — он садится поудобнее, поджав под себя ноги. — Я тут думал, пока ты спала... Ну, точнее, пока пытался не уснуть. Твоя группа — они ведь профессионалы, верно? Ты рассказывала про Зейна. Такие люди не погибают просто так. Если здесь чисто, нет следов крови или... ну, ты понимаешь... значит, они просто ушли. Перебазировались.
Я молчу, обдумывая его слова. Мысль о том, что они могли спастись и просто уйти в другое место, тонкими иголочками надежды начинает покалывать изнутри. Зейн всегда говорил, что у лагеря должен быть план Б.
«Если нас прижмут, Ария, мы не будем геройствовать. Мы уйдём». Он повторял это десятки раз.
— У них был запасной план, — шёпотом говорю я, поднимая на Ноа глаза. —
Ноа слабо, но уверенно улыбается.
— Вот видишь. Значит, план есть. Мы переждём здесь, наберёмся сил, а на рассвете проверим тут всё ещё раз. Может, они оставили какой-то знак? Записку, метку на стене? Что-то, что ты сможешь понять.
— Может быть, — я перевожу взгляд на дальний угол подвала, где ребята обустроили импровизированный пост. — Нужно дожить до утра.
— Доживём, — твёрдо обещает Ноа. Он протягивает руку и на секунду аккуратно накрывает своей ладонью мои пальцы. — Ты главная, Искорка. Ты веришь в них, а мы верим в тебя. Отдыхай ещё, если сможешь. Я подежурю.
Я не убираю руку. В этом холодном, пустом подвале, который ещё вчера казался мне конечной точкой и спасением, его тепло — это единственное, что до сих пор напоминает мне о том, что я ещё жива. Что я не имею права сдаваться. Ни ради себя, ни ради тех, кто пошёл за мной.