22. Где теперь живёт она.
«Зейн»
В подвале темно. Дженни давно ушла... или недавно — я не знаю. Время здесь потеряло всякую форму, превратившись в монотонную, вязкую жижу.
Я сижу у стены, намертво упершись лбом в колени, и ловлю себя на детской, глупой, абсолютно жалкой мысли: если прямо сейчас не открывать глаза — может быть, этого всего ещё не произошло?
Может, это просто затянувшийся кошмар?
Может, она просто задержалась на посту?
Может, я всё ещё могу встать, взять автомат и пойти за ней?
Но тишина вокруг меня не умеет лгать.
Она безжалостно давит на плечи, наваливается всей своей стотонной массой, заполняя до краёв всё свободное пространство подвала — и меня вместе с ним.
Я вспоминаю её слишком ясно. Слишком детально для человека, который должен сойти с ума.
Как она смотрела, когда злилась — упрямо, прямо, никогда не отводя взгляд первая.
Как забавно морщила лоб, когда обдумывала сложное решение.
Как всегда шла первой. Даже тогда, когда ей было до ужаса страшно.
Особенно тогда, когда боялась.
Я столько раз хотел её остановить. Хватать за руку, удерживать.
Сказать: «Подожди» ,«Давай вместе. Не уходи одна».
И каждый раз, как последний трус, я выбирал привычное, бронированное молчание.
Я так хотел сказать ей, что она сильная. Но не это пустое, дежурное «ты справишься», которое бездумно повторяли все вокруг. А другое. Настоящее, идущее из самого нутра.
«Я боюсь за тебя».
Но я не сказал. Сглотнул. Промолчал.
Я хотел сказать, как сильно она мне нужна. И снова — не как отличный боец. Не как надёжная часть моей группы.
А как человек. Мой человек.
И этого я тоже не сказал.
Последний раз, когда я видел её живой, на том проклятом рассвете, она обернулась через плечо у самого выхода. Улыбнулась — быстро, смазано, как-то по-особенному устало.
Так, будто изо всех сил не хотела, чтобы я заметил её страх перед этой вылазкой.
— Я скоро, — коротко бросила она.
А я просто кивнул в ответ.
Как будто времени у нас впереди было бесконечно много. Как будто мы были бессмертными.
Я должен был сказать ей, что каждый раз, когда она уходила за периметр, у меня внутри всё сжималось в ледяной комок. Что я мысленно считал её шаги.
Что ждал, не находя себе места. Что я до паники боялся привыкнуть к мысли, что она всегда, несмотря ни на что, возвращается назад.
Я боялся сказать это вслух — потому что, когда ты признаёшься в таком, появляется то, что можно очень легко потерять.
Теперь терять нечего. Абсолютно нечего.
Я до хруста сжимаю зубы, чтобы не застонать во весь голос от этой ментальной судороги.
— Я должен был сказать тебе больше, — хрипло шепчу я в пустую темноту. — Всё должен был сказать.
Сказать, что если бы пришлось выбирать — я бы пошёл за тобой куда угодно. В любой ад.
Сказать, что мир без тебя мгновенно стал слишком громким и одновременно слишком пустым.
Сказать, что я видел наше будущее... и в нём ты всегда была рядом со мной.
Я люто, бешено ненавижу себя за то, что оставил все эти важные слова на призрачное «потом».
Потом не наступило. Оно сдохло там, в промзоне.
Я думаю о том, как бы она посмотрела на меня, сидящего здесь сейчас. Наверняка разозлилась бы. Нахмурилась бы, назвала упрямым дураком. Сказала бы, что я слишком драматизирую. Попросила бы, со со слезами на глазах, не винить себя в том, что случилось.
И от этих мыслей становится ещё больнее. В груди будто проворачивают ржавый нож.
Потому что даже сейчас, в моих мыслях, она пытается спасти меня —
а я её не спас.
Я медленно провожу дрожащей, окровавленной ладонью по лицу. Пальцы ходят ходуном.
— Прости, — выдыхаю я в бетонный пол.
— Прости, Ари, что я выбрал молчание.
Горячие слёзы свободно текут по щекам, но я их не вытираю. Не заслужил. Это моя епитимья.
Я перебираю в памяти каждый её взгляд. Каждое наше недосказанное, повисшее в воздухе слово. Каждый короткий момент, где мог сделать шаг навстречу — и не сделал.
Испугался.
Я наивно думал, что успею. Я всегда, чёрт возьми, думал, что у нас куча времени в запасе.
Боль от потери не проходит. Она даже не утихает. Она просто медленно оседает глубоко внутри, каменеет, превращаясь в тяжёлый, монолитный валун, с которым мне теперь придётся как-то жить. Каждый день. Каждую секунду.
Я поднимаюсь на ноги — медленно, натужно, будто всё моё тело в один миг стало чужим, налитым свинцом.
Теперь все те слова, которые я так и не успел сказать ей, я буду послушно носить в себе. До самого конца.
Как самое страшное наказание.
Как вечную память.
Как железное обещание, которое мне больше некому дать в этом выжженном мире.
— Я буду жить так, — тихо, но твёрдо говорю я темноте, — чтобы ты там ни разу не пожалела, что верила в меня.
Голос звучит ровно. Слишком ровно. Так звучит металл.
Я разворачиваюсь и ухожу глубже в подвал.
Туда, где ещё темнее.
Где абсолютно тихо.
Туда, где теперь навсегда поселилась она.