Глава 6
— А ну, стоять!
Раненый беглец в панике нёсся прочь. На шумной, кишашей народом рыночной площади развернулcя настоящий хаос: преследователи крушили всё на своем пути — то и дело сбивали с ног прохожих и опрокидывали лотки торговцев. Зеваки кипели от возмущения, однако, узнав в заклинателях людей из ордена Улян, не смели проронить ни слова. Беглец отчаянно отбивался, но в конце концов его схватили. Тем не менее, он не сдавался и продолжал вопить:
— Я ничего не знаю! За что вы меня схватили?! Думаете, раз вы из ордена Улян, то можете хватать людей средь бела дня?! Пользуетесь своей силой, чтобы издеваться над слабыми! Есть ли на вас хоть какая-то управа?!
— Закрой пасть! Не думай, что никто не знает, какими грязными делами ты промышляешь! Увести его!
Когда в чайной подошёл половой, чтобы подлить гостям кипятка, Се Биань поинтересовался:
— Братец, не знаешь, что происходит на улице?
— О, вчера в ордене Улян приключилось нечто из ряда вон выходящее. Молодой господин, как я погляжу, из мира заклинателей? Вы должны были уже об этом слышать.
— Да, доходили слухи. Так этот человек — убийца?
— Что вы, что вы. Говорят, тот Мэн Кэфэй был невероятно силён. Разве мог бы его убийца так просто попасться в лапы кучке рядовых учеников ордена Улян?
— Твои рассуждения звучат здраво. Тогда кто же это такой?
— Судя по всему, этот человек сбежал из «Фумэнхуэй» [1]. Вчера ночью этот Сун Чуньгуй, прозванный Мечом одинокого прозрения, со своими людьми перевернул там всё вверх дном. Говорят, они намерены схватить всех, кто хоть как-то причастен к купле-продаже золотых ядер, и утащить их на пик Юньдин для допроса. — Половой скривил губы и, понизив голос, добавил: — Совсем обезумели со своими облавами. Из нашей деревни несколько мужиков нанялись в «Фумэнхуэй» разнорабочими, просто чтобы заработать на кусок хлеба, так их тоже сгребли без суда и следствия.
[1] 浮梦绘 fúmènghuì — досл. картина плывущих грез. Можно также перевести как "плывущие сны"/"живопись сновидений"
Се Биань нахмурился, задумавшись. Даже среди людей, далёких от мира бессмертных, имя Сун Чуньгуя гремело подобно грому. Будучи самым младшим из личных учеников Ли Буюя, он прославился на весь мир как выдающийся однорукий мечник. Одной лишь рукой он вознёс искусство меча ордена Улян до божественных высот и ныне находился на самом пике славы. То, что Ли Буюй отправил на расследование именно его, ясно показывало, какое огромное значение придаётся смерти Мэн Кэфэя.
Что до упомянутого «Фумэнхуэя», то он располагался всего в тридцати ли от Фэнду [2]. Это был крупнейший во всей Поднебесной чёрный рынок, притон для искателей запретных удовольствий. О местных порядках говорили так: нет такого дела, на которое здесь бы не отважились — есть лишь то, о чём и подумать страшно; нет такого товара, что нельзя продать — есть лишь тот, что не по карману. Поистине, это было самое сюрреалистичное и порочное место в мире.
[2] 30 ли = около 15 километров
— Надо же, орден Улян действует быстро. Начали с проверок в «Фумэнхуэе», — холодно произнёс Фань Ушэ, глядя в окно на человека, которого уводили, крепко связав верёвками. — Жаль только, что от отчаяния они кидаются из крайности в крайность. Кто в здравом уме осмелится торговать золотым ядром Мэн Кэфэя в подобной ситуации?
— Верно. Но если им удастся поймать людей, причастных к торговле, возможно, они смогут отыскать хоть какую-то зацепку. Впрочем, забрасывать сети так широко и хватать всех без разбору — это и впрямь вредит прославленному имени ордена Улян.
На словах «прославленное имя» Фань Ушэ мысленно усмехнулся. Время — вот что умеет ловко приукрасить действительность [3]. Кто теперь вспомнит, каким на самом деле был орден Улян сто лет назад? А ведь сегодня они стоят во главе Союза Бессмертных — образец для подражания всему заклинательскому миру.
[3] 粉饰门面 fěnshì ménmiàn — букв. штукатурить фасад, приукрашивать внешний вид; обр. скрывать истинное положение дел за красивой, но ложной видимостью, «пускать пыль в глаза»
— Тем не менее, как только орден Улян докопается до правды, они не станут причинять вреда невинным, — сказал Се Биань. — Ушэ, давай сначала поедим, а после я отведу тебя домой. Посмотришь, как я живу.
Домой... В груди Фань Ушэ что-то дрогнуло.
Пообедав, они вернулись в переулок Циньтай, где Чжун Куй приобрёл усадьбу. Дом был немаленький, но старой постройки — с неприметным скромным фасадом, совершенно не привлекающим внимания. Это место служило пристанищем для наставника и ученика в мире живых. Когда Се Биань был ещё ребёнком, ему было опасно подолгу находиться в Подземной обители, поэтому бо́льшую часть времени он проводил именно здесь.
Едва юноши толкнули створки ворот, как в нос ударил густой, дурманящий аромат орхидей. Перед глазами внезапно раскинулось настоящее цветочное море: весь внутренний двор оказался сплошь засажен орхидеями самых разных сортов и расцветок. Они росли пышными кустами, клонясь к земле под тяжестью бесчисленных цветов — каждый источал изысканное благоухание и поражал своим трепетным изяществом. Этот пейзаж был настолько прекрасен, что казался видением из чертогов небожителей.
Се Биань полной грудью втянул в себя этот цветочный аромат, мгновенно почувствовав невероятную лёгкость и бодрость. Он радостно рассмеялся:
— Это мой сад орхидей. Ухаживал за этими цветами больше десяти лет.
Фань Ушэ, вглядываясь в это цветочное великолепие, ощутил себя так, будто его проволокли по утыканной гвоздями доске — острые шипы раздирали внутренности. Глаза затуманились от необъяснимой, жгучей боли. В миг время и пространство смешались и пошли трещинами: скромный внутренний двор постепенно наложился на образ роскошного императорского сада — с его расписными драконами и фениксами, беседками и павильонами над водой. Сначала совпало небо — такое же лазурное, затем — солнце, облака, цветы... И, наконец, юноша, стоящий на краю бескрайнего цветочного моря и дарящий ему свою нежную улыбку.
— Ушэ, Конфуций говорил, в орхидее — добродетель благородного мужа и благоухание, достойное истинного правителя. Твоему шисюну больше всего на свете нравятся орхидеи. А тебе они нравятся?
«Сяо Цзю, Конфуций говорил, в орхидее — добродетель благородного мужа и благоухание, достойное истинного правителя. Твоему дагэ больше всего на свете нравятся орхидеи. А тебе они нравятся?»
Словно десять тысяч стрел разом пронзили сердце. Фань Ушэ, пошатнувшись, отступил на шаг. Глаза покраснели и налились кровью.
Заметив, что с ним что-то не так, Се Биань встревоженно спросил:
— Ушэ, что с тобой? Тебе нездоровится? Может, солнечный удар?
Он шагнул вперёд, намереваясь поддержать юношу. Но Фань Ушэ яростно отбил его руку:
— Не прикасайся ко мне!
Се Биань замер. Тревога на его лице ещё не успела перетечь во что-то иное, как её уже заволокло глубокой растерянностью и горечью — на мгновение лицо юноши стало беспомощным, почти жалким. Тяжело вздохнув, он тихо произнёс:
— Ушэ, мы с тобой знакомы всего день. Между нами даже не было никаких размолвок. Я не понимаю, почему ты... словно испытываешь неприязнь к своему шисюну.
Фань Ушэ неотрывно смотрел на опущенные ресницы Се Бианя. В его взгляде читалось такая неистовая сила, словно он был готов проглотить этого человека целиком. Се Биань же, погружённый в свои мысли, продолжил:
— То, что мы стали братьями по ордену — судьба. Твой шисюн надеется, что мы сможем жить в согласии, вместе постигать Дао, совершенствоваться и служить нашему наставнику. Я знаю: тебе выпало много горестей, ты одинок и тебе, должно быть, непросто доверять людям. Но я буду относиться к тебе как к родному младшему брату. — Сказав это, он поднял голову и посмотрел на Фань Ушэ взглядом, полным абсолютной искренности.
Но Фань Ушэ отвернулся и лишь спустя долгое время тихо произнёс:
— Я просто не люблю, когда ко мне прикасаются.
«Я просто не могу позволить тебе прикасаться ко мне. Я хочу, чтобы ты перестал хорошо ко мне относиться, перестал мне улыбаться, перестал до меня дотрагиваться. Потому что каждое мгновение... каждую секунду я хочу лишь одного — присвоить тебя себе без остатка. Если бы ты только знал, какие бесстыдные, грязные вещи я хочу с тобой сделать, что бы ты сказал? Я не могу... Не могу снова повторить те же ошибки».
Се Биань чуть вытянул шею, безуспешно пытаясь понять выражение лица Фань Ушэ. Он неуверенно спросил:
— Тогда... ты признаёшь меня своим шисюном?
— Признаю.
Тревога Се Бианя тут же рассеялась. Он был человеком широкой души и никогда не зацикливался на мелочах:
— Главное, что ты признаёшь меня своим шисюном, этого достаточно. Это я поступил опрометчиво. Мы ведь только вчера познакомились, невозможно вот так сразу стать близкими людьми. Если в будущем шисюн поставит тебя в неловкое положение, смело говори мне об этом.
Фань Ушэ взял свои эмоции под контроль и только тогда обернулся. Его лицо вновь стало привычно равнодушным:
— Орхидеи очень красивы.
— Ещё бы, я вложил в них столько сил! Но они не единственные. Здесь растут те, что любят солнце. В мире теней его нет, поэтому в саду дворца Высочайшего наставника я посадил много тенелюбивых растений. Как-нибудь потом я покажу тебе свой сад.
— Хорошо.
— О, посмотри! — Се Биань возбуждённо указал на пышный и невероятно красивый куст бледно-розовых орхидей. — Помнишь, я как-то говорил о том самом материнском кусте «Лотосовый лепесток»? Его подарил мне Лань-дагэ. Этот сорт зовётся Даншаньский лотос. Название красивое, а сами цветы — ещё прекраснее.
Фань Ушэ искоса зыркнул на цветы.
— Кстати, ты ни за что не поверишь, как отреагировал Бо Чжу, когда я рассказал ему о них! — Се Биань передразнил Бо Чжу, изобразив на лице крайний испуг и удивление: — «А-а-а! Какая ещё свиноматка [4] может прожить сто лет?! Уж не стала ли она демоном-оборотнем?!» Ха-ха-ха-ха!
[4] Игра слов материнский куст и свиноматка. В китайском языке слова «материнское растение/куст» (母株 — mǔzhū) и «свиноматка» (母猪 — mǔzhū) звучат одинаково.
— Этот глупый мальчишка Бо Чжу вечно несёт всякую чепуху. Он такой милый, — Се Биань протянул изящную бледную руку и с любовью погладил листья Даншаньского лотоса. Нежность на кончиках его пальцев была такой, что от одного лишь прикосновения можно было растаять. — Откуда ему было знать, что этот столетний материнский куст на чёрном рынке стоит тысячу золотых? Пусть в павильоне Сяньюэ разводят тысячи сортов орхидей, но даже для них этот экземпляр — огромная редкость. Мы с Лань-дагэ оба без ума от цветов. То, что он смог оторвать от сердца такое сокровище ради меня, я...
— Он сделал это только, чтобы выслужиться перед наставником! — злобно выплюнул Фань Ушэ. — Будь ты мелким заклинателем, о котором никто и не слышал, думаешь, он бы вообще удостоил тебя взглядом?
То Бо Чжу, то Лань-дагэ! Фань Ушэ чувствовал, как от ярости у него полыхает макушка. Сто с лишним лет назад никто знать не знал, где находится этот дерьмовый павильон Сяньюэ. Иначе он бы выкорчевал все орхидеи из их поместья — до последнего цветка, — лишь бы этот человек не расхваливал других мужчин с утра до ночи!
Се Биань лишь беззаботно рассмеялся:
— Я бы и сам это понял, не нужно объяснять. Но твой шисюн, знаешь ли, и сам считает себя утончённым человеком. Нас с Лань-дагэ связывает дружба благородных мужей и взаимное уважение. Лань-дагэ не из тех, кто готов лебезить перед сильными мира сего. Его почтение к наставнику и радость от дружбы со мной никак не мешают друг другу.
Фань Ушэ был так взбешён, что ему захотелось вырвать этот проклятый цветок с корнем.
В усадьбе проживала супружеская пара по фамилии Лю. В обычные дни они сторожили дом и ухаживали за растениями. Они знали, кем на самом деле были Чжун Куй и Се Биань, а потому о появлении Фань Ушэ не задали ни одного лишнего вопроса — правила были хорошо им известны.
Се Биань сложил все покупки в мешочек цянькунь [5], чтобы забрать их в Подземную обитель. Пока не стемнело, он переоделся в рабочую одежду, надел соломенную шляпу и вышел во двор — рыхлить землю, выпалывать сорняки и поливать цветы. Он казался совершенно умиротворённым, искренне наслаждаясь этим занятием.
[5] 乾坤袋 qiánkūn dài мешочек цянькунь — классический атрибут заклинателей. Пространственный мешок для хранения вещей, который внутри гораздо больше, чем снаружи. Цянь и Кунь — триграммы Ицзина, обозначающие Небо и Землю (то есть мешочек вмещает в себя целую вселенную).
Фань Ушэ сидел неподалёку в тени и неотрывно, словно заворожённый, смотрел на него. Он видел, как Цзун Цзыхэн точно так же — с величайшей заботой — ухаживал за своим садом орхидей. И собственными же глазами наблюдал, как этот сад увял, зарос сорняками и превратился в безжизненную пустошь.
Се Биань был Цзун Цзыхэном из тех времён, когда всё ещё было прекрасно. Только вот... девятнадцать лет. В этом возрасте жизнь Цзун Цзыхэна рухнула под тяжестью чудовищных потрясений. А теперь, в девятнадцать лет Се Бианя они встретились вновь, перешагнув через границу двух жизней.
Если судьба предрешена, а законы Дао незыблемы, то он отказывался верить ни в судьбу, ни в Дао. Он вырвался в мир людей из самых недр ада уж точно не для того, чтобы позволить событиям прошлой жизни повториться вновь.
Вечером, после ужина, Се Биань протянул мешочек цянькунь Фань Ушэ и напутствовал:
— Ушэ, я провожу тебя за стелу Инь-ян, а оттуда пусть Бо Чжу заберёт тебя обратно во дворец Высочайшего наставника. Не забудь убрать еду в ле́дник, иначе она испортится. А завтра утром твой шисюн налепит для тебя вонтонов.
Фань Ушэ не взял цянькунь. Уставившись на Се Бианя своими угольно-чёрными лисьими глазами, он произнёс:
— Ты не вернёшься.
— У шисюна есть ещё одно важное дело.
— В «Фумэнхуэй»?
— Угу.
— Возьми меня с собой.
— Это может быть опасно, шисюн сходит один, этого будет достаточно.
Сун Чуньгуй расследовал дела живых, но он-то мог допрашивать призраков. Возможно, в «Фумэнхуэй» и впрямь удастся найти хоть какие-то зацепки.
— Неужто ты думаешь, что мне нужна твоя защита? — нахмурился Фань Ушэ.
Се Биань не сдержал улыбки:
— Шисюн знает, какой ты сильный и что твой талант превосходит таланты обычных людей, но ты ещё слишком мал. Тебе не стоит ходить в подобные места.
— Возьми меня с собой, — Фань Ушэ не уступал ни на йоту. — Иначе ты тоже никуда не пойдёшь.
Се Биань с безысходностью посмотрел на него.
— Я не буду путаться под ногами. К тому же...
— К тому же что?
Фань Ушэ крайне неохотно, тихим голосом произнёс:
— Я буду слушаться.
— Какой послушный, — рассмеялся Се Биань. — Ну хорошо. Но будешь делать всё, что я скажу, без самовольства.
— Угу.