часть 35
— Иногда дом — это не место и даже не человек.
Это чувство, что спустя годы тебя всё ещё ждут обратно.
🎵 Тебя нет
Прошло три года.
Петербург сначала встретил Сашу холодом, дождями и болезненным ощущением, будто она снова начинает жизнь с нуля.
В каком-то смысле так и было.
Первые месяцы дались тяжело.
Слишком много воспоминаний приезжало вместе с ночами:
коктебельские улицы,
шум выпускного,
Ванины руки,
его голос.
Иногда она просыпалась среди ночи с чувством, что сейчас увидит его рядом.
Но рядом был только серый питерский рассвет за окном съёмной квартиры.
Потом стало легче.
Не хорошо —
именно легче.
Саша поступила в университет.
Сначала почти полностью ушла в учёбу, будто пыталась загрузить голову настолько, чтобы в ней не оставалось места для прошлого.
Потом появились друзья.
Работа.
Свои любимые кофейни.
Маршрут через набережную до университета.
Привычка пить слишком горький кофе по утрам и читать конспекты в метро.
Она научилась жить одна.
Научилась снова смеяться — сначала осторожно, будто проверяя, имеет ли право.
Научилась не вздрагивать каждый раз, когда телефон звонил с неизвестного номера.
Даже кошмары со временем приходили реже.
Только любовь к Ване никуда не делась.
Она просто стала тихой.
Как старый шрам:
уже не кровоточит,
но всё ещё болит на погоду.
Саша почти никогда не говорила о нём.
Только иногда вечером могла зависнуть у окна с чашкой чая и слишком долго смотреть на дождь.
⸻
Ваню она больше не видела.
Только однажды случайно наткнулась на его фотографию у Бори в соцсетях.
Повзрослевший.
Серьёзный.
Слишком уставший взгляд для двадцати с небольшим лет.
Саша тогда смотрела на экран несколько минут.
А потом просто закрыла телефон и молча ушла курить на балкон, хотя бросила ещё год назад.
⸻
В тот вечер Петербург снова был дождливым.
Саша вернулась домой после смены уставшая, с мокрыми волосами и пакетом продуктов.
В квартире пахло чем-то сладким и стиральным порошком.
Обычная жизнь.
Спокойная.
Саша машинально проверила почту, пока ставила чайник.
И замерла.
Письмо от Соколова.
Тема:
«Наконец-то созрели».
Она невольно улыбнулась раньше, чем успела открыть сообщение.
А потом увидела вложение.
Приглашение на свадьбу.
Алёна и Александр Соколов.
Саша несколько секунд просто смотрела в экран.
И вдруг тихо рассмеялась.
Впервые за долгое время —
по-настоящему тепло.
Потому что эти двое действительно шли к этому слишком долго.
Она открыла приглашение.
Красивое.
Строгое.
В стиле Соколова — дорого, но без лишней вычурности.
А внизу была короткая подпись:
«Сань.
Только попробуй не приехать.
И да — я официально требую танец от невестиной дочери.»
У Саши сразу защипало в глазах.
Она улыбнулась и медленно опустилась на стул, прижимая телефон к груди.
Потому что вдруг очень остро почувствовала:
дом всё ещё где-то существует.
Даже спустя три года.
Даже после всей боли.
И впервые за долгое время мысль о возвращении в Коктебель перестала казаться ей невозможной.
________________________
У Вани эти три года прошли тихо.
Без громких событий.
Без новых больших любовей.
Без попыток «начать всё сначала».
Он просто учился жить дальше.
Сначала — через силу.
Потом — по привычке.
После рехаба Соколов фактически собрал его заново.
Жёстко.
Без лишней жалости.
Но именно так, как Ване тогда было нужно.
Алкоголь исчез из его жизни полностью.
Вещества — тоже.
Иногда ломало так, что хотелось выть.
Особенно в первые месяцы.
Особенно по ночам, когда память становилась слишком громкой.
Но Ваня держался.
Наверное, потому что в какой-то момент понял:
если окончательно угробит себя —
Саша бы этого никогда не простила.
Даже если уже не любила его.
Курить он так и не бросил.
Наоборот —
сигареты будто намертво приросли к его пальцам.
Соколов только матерился:
— Сдохнешь ты всё равно красиво, Кислов.
А Ваня впервые за долгое время научился иногда усмехаться в ответ.
⸻
Он снял квартиру недалеко от центра.
Небольшую.
Чистую.
С минимальной мебелью и вечным запахом табака возле открытого окна.
Там почти не было ничего лишнего.
Только рабочий стол,
диван,
пепельница на подоконнике
и старая кружка Саши, которую он почему-то так и не смог выбросить.
Иногда он ловил себя на том, что до сих пор хранит её слишком бережно.
Будто прошлое можно случайно разбить окончательно.
⸻
Машину он купил почти через год после рехаба.
Подержанную чёрную «Приору».
Полностью затонированную.
Боря ржал с неё недели две:
— Ты выглядишь как человек, который либо продаёт наркоту, либо собирается похитить депутата.
Ваня тогда впервые за долгое время смеялся почти искренне.
Машину он любил странно сильно.
Наверное, потому что это была первая вещь, которую он купил себе сам —
уже новым человеком.
Без кайфа.
Без запоев.
Без желания сдохнуть.
Просто заработал и взял.
⸻
У Соколова он остался.
Только теперь всё было иначе.
Никаких закладок.
Никакой мелкой грязной работы.
Соколов постепенно подтянул его ближе к себе:
поставки,
логистика,
контроль людей,
деньги.
— У тебя башка для этого слишком хорошая, чтобы по подъездам бегать, — однажды сказал он.
И Ваня действительно оказался хорош.
Холодный.
Внимательный.
Спокойный.
Только с годами в нём появилось что-то тяжёлое во взгляде.
Будто внутри навсегда поселилась усталость.
⸻
С Ларисой отношения тоже стали лучше.
Он начал чаще приезжать.
Помогал с деньгами.
Возил её по врачам.
Чинил дома всё, что ломалось.
После смерти мужа Лариса будто боялась снова потерять сына.
И Ваня это чувствовал.
Поэтому старался быть рядом.
Хотя сам так и не научился нормально говорить о чувствах.
⸻
С Алёной и Соколовым он продолжал общаться.
Редко заходил к ним домой.
Иногда ужинал с ними.
Помогал по делам.
Только имя Саши между ними почти не звучало.
Слишком больно было всем.
Но иногда Ваня случайно замечал:
на холодильнике новая фотография из Питера,
или Алёна говорила:
— Саша опять работает без выходных.
И у него внутри всё равно что-то тихо сжималось.
Он никогда не спрашивал о ней напрямую.
Боялся.
Потому что за эти три года научился жить с болью.
Точнее —
привык носить её внутри постоянно.
Как старую травму:
она уже не убивает,
просто ноет каждый день понемногу.
И однажды ночью, сидя в своей чёрной «Приоре» под дождём с сигаретой в пальцах, Ваня вдруг понял одну простую вещь:
он так и не разлюбил её ни на один день.
После всей той истории ближе всех к Ване неожиданно оказался именно Гена.
Не Боря.
Не Егор.
А молчаливый, вечно немного угрюмый Гена, который раньше казался человеком, существующим где-то на фоне всей их шумной компании.
Наверное, потому что Гена никогда не лез в душу.
Именно это Ване тогда и было нужно.
⸻
После передоза именно Гена первым приехал в больницу.
Сел рядом на стул.
Посмотрел на Ваню с трубками и капельницами.
И вместо нравоучений просто сказал:
— Выглядишь как пиздец.
Ваня тогда даже усмехнулся слабо:
— Спасибо.
— Не за что.
И всё.
Без жалости.
Без «как ты мог».
Без разговоров о любви и ошибках.
Только присутствие.
Позже Ваня понял:
именно это и удержало его тогда от окончательного падения.
⸻
После рехаба Гена начал появляться рядом почти постоянно.
Иногда просто звонил ночью:
— Живой?
— Пока да.
— Отлично.
Поехали кататься.
Они могли часами ездить по пустому ночному городу в чёрной Гениной « четырке».
Музыка тихо играла где-то на фоне.
Окна приоткрыты.
Сигаретный дым растворялся в холодном воздухе.
И почти всегда — молчание.
Но какое-то правильное.
Без необходимости притворяться, что всё нормально.
⸻
Однажды зимой Гена приехал к Ване домой без предупреждения.
С пакетами еды и новым чайником.
— У тебя старый опять сгорел.
Ваня тогда нахмурился:
— Ты откуда знаешь?
Гена спокойно пожал плечами:
— Ты три дня пил кофе из кастрюли.
Я не слепой.
После этого они впервые за долгое время нормально засмеялись вместе.
И именно в такие моменты Ваня начал постепенно возвращаться к жизни.
Не резко.
Очень медленно.
Через обычные вещи:
поездки,
ночные разговоры на парковках,
сигареты на балконе,
глупые шутки.
⸻
Гена единственный видел Ваню в самые тяжёлые моменты.
Когда тот просыпался ночью после кошмаров.
Когда неделями почти не разговаривал.
Когда сидел в машине под дождём и просто смотрел в телефон на старые фотографии Саши.
Однажды Гена всё-таки не выдержал:
— Ты же понимаешь, что так и не отпустил её?
Ваня долго молчал.
Потом спокойно ответил:
— А я и не пытался.
Гена тогда только кивнул.
Будто услышал именно то, что ожидал.
⸻
Соколов даже как-то сказал Алёне:
— Если бы не Гена, Кислов бы опять сорвался.
И это была правда.
Потому что Гена каким-то образом умел держать людей рядом, не душа их заботой.
Он никогда не говорил:
«Всё будет хорошо».
Потому что знал — иногда не будет.
Но зато всегда был рядом, когда становилось плохо.
И Ваня это запомнил.
Навсегда.
⸻
Со временем их дружба стала почти братской.
Без громких слов.
Просто Гена был тем человеком, которому Ваня мог позвонить в три ночи и сказать:
— Мне хуёво.
И в ответ услышать:
— Адрес скидывай.
Без лишних вопросов.
⸻
Но даже Гена понимал:
есть вещи, с которыми он помочь не сможет.
Иногда они сидели вдвоём на крыше здания Соколова, курили и смотрели на ночной город.
И стоило где-нибудь случайно прозвучать имени Саши —
Ваня сразу становился тише.
Будто внутри него до сих пор существовала комната, в которой всё осталось как три года назад:
выпускной,
тёплая ночь,
золотой свет фонарей
и девочка, которую он любил сильнее всего на свете.
На базе в тот вечер их было пятеро.
Гена.
Рита.
Боря.
Егор.
И Ваня.
Без лишних людей.
Только те, кто прошёл рядом друг с другом почти всё.
Летний вечер медленно остывал после жары.
Над гаражами висело тёмно-синее небо.
Где-то далеко шумела трасса.
Во дворе старой базы горела одна жёлтая лампа, и от этого всё вокруг казалось почти таким же, как несколько лет назад.
Будто они снова школьники.
Только жизнь уже успела слишком сильно пройтись по каждому.
⸻
Ваня приехал одним из последних.
Чёрная затонированная «Приора» медленно вкатилась во двор, и Боря сразу театрально присвистнул:
— О, смотрите.
Местный наркобарон приехал.
Егор заржал:
— Ему только охраны не хватает.
Ваня заглушил двигатель и спокойно показал им средний палец:
— Идите нахуй.
— Во-о-от, — довольно протянул Боря. — Теперь точно свой.
Все засмеялись.
Даже Ваня.
Тихо.
Коротко.
Но этого уже хватило.
⸻
Они сидели во дворе почти до ночи.
Пили энергетики, ели какую-то вредную еду из доставки и вспоминали старые истории.
Боря как всегда орал громче всех.
Егор периодически подкидывал максимально тупые шутки, от которых Рита обещала его убить.
Гена больше молчал, сидя на капоте Ваниной машины с сигаретой.
А Ваня слушал их и временами ловил себя на странном ощущении.
Будто он снова учится быть обычным человеком.
Не тем парнем, который чуть не умер от передоза.
Не тем, кто потерял любовь всей жизни.
Не человеком с вечной дырой внутри.
Просто Ваней.
С друзьями.
Летним вечером.
Под шум сверчков и мат Бори.
⸻
В какой-то момент Егор вдруг сказал:
— А помните, как Кислов в десятом классе полез драться из-за Саши?
— О господи, — простонала Рита. — Он тогда выглядел как бешёный ротвейлер.
Боря сразу заржал:
— Да он и сейчас так выглядит.
Ваня усмехнулся и потёр переносицу:
— Вы можете хоть раз в жизни не припоминать мне этот позор?
— Нет, — хором ответили все.
И впервые за очень долгое время воспоминание о Саше не разорвало ему грудь мгновенно.
Больно всё равно было.
Всегда.
Но теперь эта боль стала тише.
Глубже.
Почти родной.
Егор вдруг осторожнее спросил:
— Ты вообще что-нибудь про неё слышал?
Компания сразу притихла.
Рита бросила на Егора быстрый взгляд:
не надо.
Но Ваня неожиданно спокойно кивнул:
— Иногда Алёна рассказывает.
Учится.
Работает.
И замолчал.
Будто даже этих слов уже было слишком много.
Тишину неожиданно разрядил Боря:
— Ну и правильно.
Она всегда была слишком умная для всех нас.
— Особенно для тебя, — тут же сказала Рита.
— Да иди ты.
Все снова засмеялись.
⸻
Позже, когда стало совсем темно, Боря с Егором ушли за кофе.
На базе остались только Ваня, Гена и Рита.
Гена курил молча.
Рита сидела на старом пластиковом стуле, поджав ноги.
И вдруг тихо сказала:
— Знаешь...
я рада, что ты всё-таки выжил.
Ваня посмотрел на неё чуть удивлённо.
Она пожала плечами:
— Тогда было ощущение, что ты себя похоронить решил.
По-настоящему.
Он отвёл взгляд.
Потому что это было правдой.
Рита несколько секунд помолчала, а потом встала и подошла ближе.
— И вообще...
ты мне как брат, Кислов.
Ваня невольно усмехнулся:
— Очень хуёвый тогда брат.
— Зато мой.
И прежде чем он успел что-то ответить, Рита крепко обняла его.
Без пафоса.
Без жалости.
Просто как человека, которого когда-то боялись потерять насовсем.
Ваня сначала замер.
А потом медленно обнял её в ответ.
И где-то внутри вдруг стало немного легче.
Совсем чуть-чуть.
Но иногда даже этого достаточно, чтобы продолжать жить дальше.
______
Приглашение Ваня получил поздно вечером.
Вернулся после очередной проверки поставки — уставший, прокуренный, в чёрной куртке, пропахшей холодным воздухом и сигаретами.
В квартире было темно.
Он машинально кинул ключи на тумбу, включил свет на кухне и только тогда заметил конверт на столе.
Плотный.
Белый.
С его именем.
Почерк Алёны.
У Вани сразу что-то неприятно сжалось внутри.
Потому что просто так ему давно никто ничего не писал.
Он медленно сел за стол, закурил сигарету и только потом вскрыл конверт.
Внутри было приглашение на свадьбу.
Алёна и Александр Соколов.
Ваня невольно усмехнулся себе под нос:
— Наконец-то, блядь...
Потому что эти двое действительно шли к этому вечность.
Он уже хотел отложить приглашение, но вдруг замер.
Внизу мелким шрифтом была приписка от руки:
«И да.
Саша приедет.»
Мир будто на секунду остановился.
Ваня перечитал фразу ещё раз.
Потом ещё.
Пальцы с сигаретой дрогнули едва заметно.
Саша приедет.
Через три года.
После всего.
Он медленно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.
И вдруг понял, что сердце колотится как у пацана.
Глупо.
Слишком быстро.
Почти больно.
Перед глазами сразу вспыхнуло всё:
выпускной,
её смех,
ночь с золотым светом фонарей,
слёзы,
последний разговор,
Питер.
Три года он учился жить без неё.
Научился работать.
Спать.
Есть.
Смеяться иногда.
Даже быть счастливым короткими моментами.
Но сейчас хватило одной строчки, чтобы внутри снова ожило всё, что он так долго пытался уложить поглубже.
Ваня тяжело выдохнул дым в сторону окна.
И впервые за очень долгое время по-настоящему растерялся.
Потому что не знал:
имеет ли он вообще право снова смотреть ей в глаза.
Телефон на столе завибрировал.
Сообщение от Соколова:
Только попробуй устроить хуйню на моей свадьбе, Кислов.
Ваня долго смотрел на экран.
А потом впервые за весь вечер всё-таки улыбнулся.
Очень слабо.
Почти устало.
И напечатал ответ:
Не обещаю.
Но уже через секунду стёр.
И вместо этого отправил другое:
Буду вовремя.
А потом ещё долго сидел один на кухне, куря сигарету за сигаретой и пытаясь привыкнуть к мысли, которая пугала его сильнее всего:
совсем скоро он снова увидит Сашу.
Ночь была душной.
Ваня уснул только под утро — как всегда с открытым окном, сигаретным запахом в комнате и включённым где-то на фоне телевизором без звука.
Сон пришёл резко.
Тяжёлый.
Липкий.
Сначала всё было почти нормально.
Какая-то квартира.
Тёплый полумрак.
Музыка.
А потом он увидел Сашу.
Она стояла спиной к нему в том самой темном выпускном платье, чуть растрёпанная, смеющаяся.
Живая.
Такая настоящая, что у Вани во сне сразу болезненно сжалось сердце.
Он хотел подойти.
Позвать её.
Но вдруг рядом с ней появился Рауль.
И Саша посмотрела на него так, как когда-то смотрела на самого Ваню.
Мягко.
Тепло.
Влюблённо.
— Саш... — хрипло выдохнул он во сне.
Она будто не услышала.
Рауль обнял её за талию, что-то сказал ей на ухо, и Саша тихо засмеялась.
Тем самым смехом, от которого у Вани когда-то останавливалось сердце.
Только теперь не для него.
Во сне всё смешалось:
то видео,
тот вечер,
её голос,
её губы,
чужие руки на ней.
И хотя прошло уже три года, боль вдруг снова стала такой же острой, как тогда.
Будто ничего не закончилось.
Будто он опять тот сломанный двадцатилетний пацан, который сидит на полу и не может дышать от ревности и ужаса.
Во сне Ваня рванулся к ней:
— Саша!
Она наконец обернулась.
Но взгляд был чужой.
Спокойный.
— Ты сам меня отпустил, Вань.
После этих слов Рауль снова поцеловал её.
И Ваня почувствовал, как внутри будто что-то разрывается.
Он ударил Рауля.
Во сне кулак даже коснулся его лица.
Но в следующую секунду всё вокруг вдруг поплыло, и Саша резко отступила назад.
Испуганная.
Разочарованная.
Совсем как в тот последний вечер.
— Я тебе верила...
Эти слова прозвучали эхом.
Снова.
И снова.
Ваня проснулся резко.
С дёрганым вдохом.
В полной темноте комнаты.
Сердце колотилось так сильно, будто действительно только что подрался.
Футболка прилипла к спине от пота.
Несколько секунд он просто сидел на кровати, тяжело дыша и пытаясь понять, где реальность.
Потом медленно провёл ладонью по лицу.
— Блядь...
Голос прозвучал хрипло и очень устало.
За окном начинался ранний рассвет.
Телефон показывал 4:17.
Ваня встал, подошёл к окну и дрожащими пальцами закурил сигарету.
Руки всё ещё немного тряслись.
Потому что даже спустя три года его подсознание всё ещё знало:
это был самый страшный страх в его жизни —
потерять её и самому стать причиной этой потери.
Он долго стоял у окна, глядя на пустую улицу.
А потом вдруг тихо, почти беззвучно сказал в темноту:
— Я всё ещё люблю тебя, ведьма...
И от этого признания, произнесённого в пустой квартире, стало только больнее.
В тот вечер Ваня был один.
Слишком долго один.
За окном лил дождь.
Тихо гудел холодильник.
Комната тонула в полумраке от света телефона.
Он сидел на полу возле дивана, прислонившись спиной к кровати, и листал старые фотографии Саши.
Уже, наверное, в сотый раз.
Вот она на выпускном —
смеётся, придерживая волосы от ветра.
Вот сонная утром на кухне в его футболке.
Вот селфи, где она показывает ему язык, пока он хмуро смотрит в камеру.
Обычные фотографии.
Но именно они почему-то убивали сильнее всего.
Потому что на них была жизнь, которую он сам разрушил.
Ваня медленно провёл пальцем по экрану.
И вдруг остановился на одной фотографии особенно надолго.
Саша сидела в машине рядом с ним, повернувшись вполоборота, и смотрела прямо в объектив.
Так влюблённо.
Так спокойно.
Будто была уверена:
он никогда не сделает ей больно.
У Вани резко перехватило дыхание.
Что-то внутри опять треснуло.
За эти три года он научился жить с болью.
Научился работать.
Улыбаться.
Делать вид, что всё нормально.
Но иногда накрывало вот так.
Слишком сильно.
Он медленно закрыл глаза и уткнулся затылком в стену.
— Какой смысл, блять...
Голос прозвучал тихо.
Пусто.
И впервые за долгое время мысль в голове появилась не вспышкой.
А спокойно.
Страшно спокойно.
Если её больше нет рядом —
какой вообще смысл во всём этом?
Работа.
Деньги.
Квартира.
Машина.
Он ведь всё равно каждую ночь ложился спать с одной и той же болью внутри.
И просыпался с ней же.
Ваня тяжело вдохнул и медленно поднялся на ноги.
Комната слегка качнулась от усталости и бессонницы.
Он подошёл к кухонному столу.
На секунду замер.
Пальцы дрогнули.
А потом в дверь вдруг резко постучали.
Громко.
Настойчиво.
Ваня вздрогнул так, будто его выдернули из-под воды.
Стук повторился.
— Кислов!
Открывай.
Гена.
Ваня зажмурился на секунду.
Хотел промолчать.
Сделать вид, что его нет.
Но Гена уже снова ударил кулаком по двери:
— Я знаю, что ты дома.
Тишина.
А потом Ваня вдруг почувствовал:
если сейчас не откроет —
останется один со своей головой окончательно.
И это кончится плохо.
Очень.
Он медленно подошёл к двери и открыл её.
Гена стоял на пороге промокший после дождя, в чёрной куртке, с пакетом еды в руке.
И сразу нахмурился.
Потому что увидел Ваню.
Бледного.
С красными глазами.
С абсолютно убитым взглядом.
— Ты чего?..
И в этот момент Ваня сломался окончательно.
Не красиво.
Не сдержанно.
По-настоящему.
Резко закрыл лицо руками и просто разрыдался.
Так, будто все эти три года держался из последних сил и наконец больше не смог.
Гена мгновенно бросил пакет на пол и шагнул к нему:
— Эй.
Эй, тихо...
Но Ваня уже задыхался от слёз.
— Я не могу больше...
не могу, блядь...
Голос срывался.
Руки дрожали.
— Я устал...
я так устал без неё...
Гена крепко схватил его за плечи:
— Кислов, смотри на меня.
Но Ваня будто не слышал.
Только повторял сломанно:
— Я не вижу смысла...
вообще ничего не чувствую кроме этого...
я всё проебал...
И именно тогда Гена впервые по-настоящему испугался за него снова.
Потому что это был уже не тот Ваня, который просто страдал.
Это был человек на грани.
Гена резко притянул его к себе, буквально удерживая на ногах:
— Ты не один, понял меня?
Слышишь?
Ваня судорожно вцепился пальцами в его куртку, всё ещё задыхаясь от слёз.
Как утопающий.
И тихо, почти по-детски, выдохнул:
— Мне так больно, Ген...
У Гены самого сжалось сердце.
Потому что за все эти годы он ни разу не видел, чтобы Ваня плакал вот так.
Открыто.
Беззащитно.
Будто внутри него наконец рухнуло всё, на чём он держался.
Гена только крепче обнял его за шею и тихо сказал:
— Я знаю.
Я рядом, брат.
Я рядом.
_______________________
Рита позвонила Саше поздно вечером, уже лёжа в кровати.
На фоне у неё тихо работал телевизор, а рядом, судя по торчащему из кадра плечу, кто-то лежал.
Саша ответила почти сразу.
Экран загорелся тёплым светом кухни.
Она сидела в своей питерской квартире в огромном сером худи, с мокрыми после душа волосами и кружкой чая в руках.
— Ну наконец-то, — пробормотала Рита. — Я уже думала, ты опять уснула на ноутбуке.
— Один раз было.
— Три.
— Не придирайся.
Саша тихо улыбнулась.
И Рита привычно поймала себя на мысли, что даже спустя три года всё ещё скучает по ней почти физически.
По её голосу.
По смеху.
По ощущению дома рядом.
⸻
Они болтали обо всём подряд.
Саша рассказывала про работу, про университет, про дурацкого преподавателя, который ненавидел всю группу.
Рита — про Коктебель, про базу, про то, как Боря опять чуть не устроил драку в баре.
В какой-то момент Саша вдруг тяжело выдохнула и, глядя куда-то в экран, тихо сказала:
— Я так скучаю по вам.
У Риты сразу стало мягче лицо.
— Тогда приезжай чаще.
Саша улыбнулась уголком губ:
— Вообще-то...
я скоро приеду.
— На свадьбу, да?
— На свадьбу.
И в этот момент из-под одеяла рядом с Ритой вдруг донёсся сонный мужской голос:
— Скажи ей, чтобы привезла питерских сигарет.
Саша мгновенно оживилась:
— Зуев?!
Камера дёрнулась, потому что Рита сразу попыталась пнуть его ногой:
— Заткнись.
Но Гена уже лениво приподнялся рядом, щурясь в экран.
Растрёпанный.
Сонный.
В чёрной футболке.
— Здорова, Суровая.
Саша расхохоталась:
— Господи.
Вы вообще не изменились.
Гена усмехнулся:
— А ты изменилась.
Слишком питерская стала.
— Это комплимент.
— Это диагноз.
Рита закатила глаза:
— Всё, началось.
⸻
Сейчас, глядя на них через экран, Саша чувствовала странное тёплое спокойствие.
Гена лежал рядом с Ритой, лениво перебирая пальцами её волосы, пока та ворчала на него за то, что он мешает разговаривать.
И в этом было столько привычной нежности, что Саша невольно улыбалась весь разговор.
— Вы выглядите как женатые люди после двадцати лет брака, — сказала она.
— Так и есть, — невозмутимо ответил Гена.
— Он храпит, Саш.
Это невозможно.
— ВРАНЬЁ.
— Ты буквально рычишь во сне.
Гена притянул её ближе к себе прямо на глазах у Саши:
— Всё, клевета закончилась.
Рита фыркнула, но автоматически устроилась у него под боком удобнее.
Саша смотрела на них и вдруг очень остро почувствовала, насколько соскучилась.
По ним.
По Коктебелю.
По базе.
По вечерам, когда все были вместе и казалось, что жизнь ещё не успела никого сломать.
Гена вдруг внимательно посмотрел на неё:
— Ты чего загрустила?
Саша быстро улыбнулась:
— Да так.
Но Рита слишком хорошо её знала.
Поэтому тихо сказала:
— Скоро приедешь.
И всё снова станет чуть лучше.
Саша опустила взгляд и очень тихо ответила:
— Надеюсь.