часть 34
🎵 Дичает апрель
Дома было тихо.
Только на кухне горел свет.
Соколов сидел за столом с ноутбуком и какими-то бумагами, когда входная дверь резко хлопнула.
Слишком громко.
Он сразу поднял голову.
И почти мгновенно напрягся.
По коридору шла Саша.
Заплаканная.
С размазанной тушью.
С пустым взглядом человека, у которого внутри только что что-то сломалось окончательно.
А в руке —
почти полная бутылка водки.
— Сань?..
Она даже не посмотрела на него.
Молча прошла на кухню, достала стакан и дрожащими руками попыталась открыть бутылку.
Соколов поднялся сразу:
— Так.
Нет.
Саша дёрнула плечом:
— Не трогай.
Голос был хриплый.
Сорванный от слёз.
Крышка всё-таки открылась.
Она налила почти полный стакан и тут же сделала большой глоток.
Соколов выругался сквозь зубы и быстро забрал бутылку:
— Ты с ума сошла?
Саша резко подняла на него глаза.
И у него внутри всё неприятно сжалось.
Потому что она выглядела не просто расстроенной.
Убитой.
— Отдай.
— Нет.
— Пожалуйста...
Последнее слово прозвучало так тихо и сломано, что он сразу понял:
что бы ни произошло —
это серьёзно.
Очень.
Соколов медленно поставил бутылку подальше:
— Что случилось?
Саша несколько секунд молчала.
А потом вдруг коротко и нервно засмеялась.
Совершенно больно.
— Он мне не поверил.
Соколов нахмурился:
— Кто?
Она посмотрела на него так, будто ответ и так очевиден:
— Ваня.
После этого в кухне стало тихо.
Очень.
Соколов медленно сел напротив неё:
— Объясни нормально.
И Саша начала говорить.
Сбивчиво.
С дрожащим голосом.
Иногда снова начиная плакать прямо посреди фразы.
Про видео.
Про Рауля.
Про то, как Ваня смотрел на неё.
Как спрашивал, врёт ли она.
Как ушёл.
И как заблокировал её везде.
С каждым словом лицо Соколова становилось всё жёстче.
Но перебивать он не стал ни разу.
Только слушал.
Очень внимательно.
А Саша к концу рассказа уже снова плакала, закрывая лицо ладонями:
— Он поверил...
Понимаешь?
Поверил не мне, а какому-то видео...
Соколов медленно выдохнул через нос.
Тяжело.
Потом тихо спросил:
— Ты изменяла ему?
Саша резко подняла голову.
В глазах мгновенно вспыхнула почти обида:
— Нет!
И именно эта реакция убедила его окончательно.
Потому что Соколовы умели отличать ложь.
Особенно в таких вещах.
Соколов несколько секунд смотрел на неё.
Потом спокойно сказал:
— Тогда это подстава.
Саша судорожно вдохнула:
— Я тоже так сказала...
— А Кислов сейчас на эмоциях и нихуя не соображает.
Она горько усмехнулась:
— Нет.
Он соображает.
Он просто больше не верит мне.
Последние слова прозвучали совсем тихо.
И вот тогда Соколову стало её по-настоящему жалко.
Не как ребёнка даже.
Как человека, которого только что предал самый близкий.
Он медленно подвинул к себе бутылку раньше, чем Саша успела снова за ней потянуться:
— Ты это пить не будешь.
— Почему?
— Потому что тебе и так хуёво.
— Мне хочется перестать чувствовать хоть что-нибудь.
Соколов замолчал.
Потому что слишком хорошо знал это состояние.
Когда внутри больно настолько, что хочется просто выключить себя на пару часов.
Он осторожно забрал у неё стакан:
— Иди сюда.
Саша сначала упрямо сидела на месте.
А потом вдруг сломалась окончательно.
Поднялась и сама обняла его, уткнувшись лбом ему в плечо.
И стоило Соколову только прижать её к себе —
она снова разрыдалась.
Тихо.
Без сил.
— Он был всем для меня... — сорвалось у неё сквозь слёзы.
Соколов закрыл глаза на секунду и тяжело провёл ладонью по её волосам.
Потому что знал:
для Вани она была тем же самым.
А значит —
кто-то очень умный и очень жестокий только что ударил сразу по ним обоим.
______________________
Прошла неделя.
Семь дней, за которые Ваня будто снова превратился в того человека, которым был после смерти отца.
Закрытого.
Холодного.
Почти неживого.
Он почти не появлялся дома.
Лариса несколько раз пыталась с ним говорить — бесполезно.
Боря материл его в сообщениях — игнор.
Рита вообще грозилась приехать и ударить.
А Сашу он так и не разблокировал.
Комната на втором этаже здания Соколова давно стала для него убежищем.
Ещё несколько лет назад Соколов выделил её ему со словами:
— Если дома пиздец — ночуй тут.
Тогда Ваня был ещё почти пацаном.
После очередной драки.
После проблем с матерью.
После первых дел для Соколова.
С тех пор комната почти не менялась:
старый диван,
стол,
пепельница у окна,
тёмные стены,
вечный запах сигарет и кофе.
Последнюю неделю Ваня почти не выходил оттуда.
Спал урывками.
Много курил.
Почти не ел.
Телефон всё время лежал экраном вниз.
Но даже так он иногда автоматически брал его в руки, будто собираясь написать Саше.
А потом вспоминал видео —
и снова швырял телефон куда-нибудь на кровать.
В этот вечер он сидел на полу у окна, опираясь затылком о стену.
Внизу, за дверями офиса, ещё кто-то ходил.
Разговаривал.
Хлопали двери.
Жизнь продолжалась.
Только не у него.
В дверь коротко постучали.
Ваня даже не обернулся:
— Закрыто.
Но дверь всё равно открылась.
Соколов вошёл спокойно, держа в руке сигареты.
Несколько секунд молча осматривал комнату:
бардак,
пустые бутылки водки,
разбросанные вещи,
пустые зип пакеты,
самого Ваню с абсолютно убитым взглядом.
— Красиво умираешь, — хрипло заметил он.
Ваня усмехнулся без тени веселья:
— Стараюсь.
Соколов закрыл дверь и подошёл ближе.
— Мать скоро начнёт искать тебя с собаками.
— Скажи, что я жив.
— Пока не уверен.
Тишина повисла тяжёлая.
Ваня смотрел куда-то в окно.
Соколов достал сигарету, закурил и вдруг спокойно спросил:
— Долго ещё будешь прятаться?
— Я не прячусь.
— Конечно.
Ты просто неделю сидишь в норе как раненый зверь.
Ваня сжал челюсть:
— Чего ты хочешь?
Соколов несколько секунд молчал.
Потом очень спокойно сказал:
— Поговорить про Сашу.
И Ваня мгновенно напрягся.
Сразу.
Будто одно её имя всё ещё било под дых.
— Не надо.
— Надо.
— Я не хочу это обсуждать.
Соколов сделал медленную затяжку:
— А я хочу.
Потому что моя дочь неделю почти не ест и спит с включённым светом.
После этих слов Ваня резко закрыл глаза.
Больно.
Очень.
Но почти сразу внутри снова поднялась злость:
— Тогда спроси у неё, зачем она—
— Даже не заканчивай.
Голос Соколова стал ледяным.
Ваня поднял на него взгляд.
И впервые за неделю увидел:
Соколов реально зол.
— Я слишком хорошо знаю Сашу, чтобы поверить в эту хуйню, — тихо сказал он. — А вот ты, видимо, нет.
Ваня резко встал:
— Я видел видео.
— А я видел, как моя дочь вытаскивала тебя с того света после смерти твоего отца.
Эта фраза ударила мгновенно.
Сильно.
Соколов продолжал смотреть прямо ему в глаза:
— Я видел, как она сидела у твоей кровати ночами, пока ты под наркотой пытался сдохнуть.
Как она держала тебя, когда тебя ломало.
Как любила тебя так, будто ты для неё весь мир.
Ваня отвёл взгляд.
Потому что каждое слово было правдой.
— И после всего этого ты поверил какому-то ебаному видео быстрее, чем ей.
В комнате стало очень тихо.
Ваня чувствовал, как внутри снова начинает рушиться что-то, что он и так едва удерживал.
— Там был её голос... — хрипло сказал он.
Соколов усмехнулся.
Очень мрачно:
— Ты в двадцать первом веке живёшь, Кислов.
Голос сейчас любой школьник подделает.
Ваня замер.
А потом медленно поднял глаза.
Ваня смотрел на Соколова молча.
Долго.
Слишком долго.
А потом коротко усмехнулся и покачал головой:
— Не надо.
— Что именно?
— Делать из меня долбоёба, который не видит очевидное.
Соколов прищурился:
— Очевидное?
— Я видел видео.
— Я тоже видел.
— Там был её голос.
— И?
Ваня резко провёл рукой по лицу:
— Господи, да что вы все заладили?!
Это была она!
Последние слова сорвались почти с яростью.
Потому что он устал.
От сомнений.
От боли.
От этой проклятой надежды внутри, которая всё ещё пыталась цепляться за Сашу.
И именно поэтому Ваня так отчаянно хотел поверить в худшее.
Потому что если Саша действительно предала —
это хотя бы можно ненавидеть.
А если нет —
значит, он сам уничтожил человека, которого любил больше собственной жизни.
И эту мысль он просто не выдерживал.
Соколов смотрел на него очень внимательно.
Слишком внимательно.
Будто видел его насквозь.
— Ты ведь сам себе сейчас врёшь, — тихо сказал он.
Ваня резко поднял взгляд:
— Не начинай.
— Начну.
Потому что ты не злой сейчас, Кислов.
Ты убитый.
Ваня усмехнулся:
— Спасибо за диагноз.
— Ты хочешь, чтобы она оказалась виновата.
Тишина.
Тяжёлая.
Опасная.
У Вани дёрнулась челюсть.
— Потому что тогда тебе не придётся жить с мыслью, что ты бросил её одну после всего, через что вы прошли.
Попадание было слишком точным.
Ваня резко отвернулся к окну:
— Хватит.
Но Соколов уже не остановился.
— Ты хоть понимаешь, в каком она состоянии?
— Не надо давить на жалость.
— Это не жалость.
Это правда.
Ваня стиснул кулаки:
— Я не хочу это слышать.
— Потому что тогда твоя красивая версия про "изменщицу Сашу" начинает трещать по швам?
— Да пошёл ты!
Голос сорвался неожиданно громко.
Внизу кто-то даже притих за дверью.
Соколов не дёрнулся.
Только смотрел спокойно.
Тяжело.
Как взрослый на человека, который сейчас ломает себе жизнь собственными руками.
— Она неделю плачет, — тихо сказал он. — И всё равно, сука, защищает тебя.
Ваня резко зажмурился.
Перед глазами сразу вспыхнула Саша:
с заплаканными глазами,
дрожащими руками,
голосом:
"Ты правда думаешь, что я могла так сделать?"
Он почувствовал, как внутри болезненно скрутило.
Но почти сразу снова вспомнил видео.
Рауля.
Её голос.
И злость опять победила всё остальное.
— Хватит делать из неё святую, — хрипло бросил он.
Соколов медленно выдохнул дым:
— А я и не делаю.
Она живая.
Сломанная.
Иногда сложная до пиздеца.
Но она любит тебя так, как люди вообще редко умеют.
Ваня молчал.
Потому что это он тоже знал.
Знал слишком хорошо.
И именно поэтому было так больно.
Соколов вдруг подошёл ближе:
— Ответь мне честно.
Если бы это видео прислали ей про тебя —
она бы поверила?
Ваня замер.
И это молчание сказало всё.
Потому что нет.
Саша бы сначала пришла к нему.
Орала бы.
Плакала.
Но поверила бы ему раньше, чем картинке на телефоне.
Осознание ударило резко.
Но Ваня всё равно упрямо покачал головой:
— Уже поздно.
— Для чего?
Он горько усмехнулся:
— Для нас.
Соколов долго смотрел на него.
Потом тихо сказал:
— Нет, Кислов.
Поздно будет тогда, когда ты поймёшь, что она говорила правду —
а её рядом уже не окажется.
После этих слов он развернулся и пошёл к двери.
Но у самого выхода всё-таки остановился:
— И да.
Если выяснится, что кто-то специально это устроил —
молись, чтобы я нашёл их раньше тебя.
Дверь закрылась.
А Ваня остался один в тишине комнаты.
С колотящимся сердцем.
С болью под рёбрами.
И с ненавистной мыслью, которая уже вторую неделю не давала ему нормально дышать:
"А что, если она всё-таки не врала?"
______________________
Саша проснулась резко.
Так, будто её вытолкнули из сна силой.
С судорожным вдохом.
С колотящимся сердцем.
С ощущением, что она снова там.
В том доме.
Темнота комнаты мгновенно превратилась в угрозу.
Саша дёрнулась на кровати, тяжело дыша, и первые несколько секунд вообще не понимала, где находится.
Перед глазами всё ещё стояли обрывки кошмара:
запертая дверь,
чьи-то шаги за стеной,
паника,
холод.
И самое страшное —
она снова была одна.
— Вань?..
Голос сорвался хрипло.
Тишина.
Саша резко повернула голову к соседней стороне кровати.
Пусто.
Только смятые простыни.
И в этот момент её накрыло по-настоящему.
— Ваня?..
Уже громче.
Она быстро села, начиная дышать чаще.
Слишком часто.
Нет.
Нет-нет-нет.
Саша почти слетела с кровати, босыми ногами ударяясь о холодный пол.
В голове всё смешалось:
кошмар,
реальность,
воспоминания.
Она выбежала в коридор, едва соображая.
— Ваня!
Голос дрожал уже откровенно.
Ответа не было.
И именно это окончательно сорвало ей крышу.
Потому что тело всё ещё помнило те три месяца.
Помнило ужас просыпаться одной.
Помнило чувство, что никто не придёт.
Саша начала открывать двери одну за другой.
Кухня.
Гостиная.
Ванная.
Пусто.
— Вань... пожалуйста...
Паника уже душила.
Она снова сорвалась в коридор, чувствуя, как начинает трясти всё тело.
И в этот момент дверь соседней комнаты резко распахнулась.
Соколов.
Растрёпанный.
Сонный.
Но мгновенно собранный, стоило ему увидеть её состояние.
— Сань?!
Она резко обернулась.
Глаза огромные.
Полные ужаса.
И первое, что выдохнула:
— Где Ваня?..
Соколов замер на секунду.
Потому что понял всё сразу.
Кошмар.
Она ещё не проснулась до конца.
Не вспомнила.
Не осознала.
Саша шагнула к нему:
— Я не могу его найти...
Голос начал ломаться.
— Тихо, маленькая, — быстро сказал Соколов, подходя ближе. — Ты дома.
Всё нормально.
Но Саша уже мотала головой:
— Нет...
Он не отвечает...
Он—
И тут память ударила резко.
Как вспышка.
Ваня ушёл.
Ваня не поверил.
Ваня заблокировал её.
Саша вдруг резко остановилась посреди коридора.
А потом лицо медленно сломалось от боли.
По-настоящему.
— О боже...
Она закрыла рот ладонью, будто её сейчас стошнит.
Соколов тихо выругался и сразу обнял её за плечи, потому что видел:
ещё секунда —
и она просто рухнет.
Саша судорожно вцепилась в его футболку:
— Я забыла...
Голос сорвался в истерику.
— Я проснулась и забыла, что он ушёл...
Эти слова прозвучали настолько больно, что у Соколова внутри всё сжалось.
Она плакала уже почти беззвучно.
Сломанно.
Уткнувшись лбом ему в грудь.
А Соколов только крепче прижимал её к себе, гладя по волосам:
— Тихо.
Тихо, моя хорошая.
Но Саша всё повторяла сквозь слёзы:
— Он ушёл...
Он правда ушёл...
И в этот момент Соколов впервые по-настоящему испугался за них обоих.
Потому что видел:
Кислов сейчас убивает не только себя.
Утро наступило незаметно.
Серое.
Тихое.
Тяжёлое.
Саша сидела на диване в гостиной с самого рассвета.
В той же большой толстовке.
С растрёпанными волосами.
С абсолютно пустым взглядом, направленным куда-то в стену напротив.
Она почти не двигалась.
Вообще.
Сначала Алёна думала — просто не выспалась.
После ночной истерики это казалось нормальным.
Потом прошёл час.
Потом второй.
Саша всё так же сидела неподвижно.
Даже не моргала почти.
Перед ней давно остыл чай.
Телефон лежал рядом выключенным.
Алёна несколько раз пыталась заговорить:
— Сашенька...
может, поешь хоть немного?
Никакой реакции.
Только взгляд в одну точку.
Соколов, проходя мимо гостиной уже третий раз, начал хмуриться всё сильнее.
— Она вообще отвечала тебе?
Алёна тихо покачала головой.
И вот тогда ему стало по-настоящему не по себе.
Потому что он уже видел такое состояние.
После похищения.
В первые дни, когда Сашу только нашли.
Тогда она тоже иногда будто "выключалась".
Сидела неподвижно.
Не реагировала.
Как будто психика просто не выдерживала количество боли.
Соколов медленно подошёл ближе:
— Сань.
Никакой реакции.
Он присел перед ней на корточки:
— Маленькая.
Тишина.
Только пустой взгляд куда-то сквозь него.
У Алёны уже начали дрожать руки:
— Господи...
Она осторожно села рядом с дочерью и коснулась её щеки:
— Сашенька, посмотри на маму.
И только тогда Саша очень медленно моргнула.
Но взгляд всё равно оставался отсутствующим.
Алёна испуганно посмотрела на Соколова:
— Может, врача?..
Он ничего не ответил сразу.
Потому что внутри уже нарастала паника.
Настоящая.
Соколов слишком хорошо помнил, как долго потом собирал её по кускам после тех трёх месяцев.
Как она боялась спать.
Как вздрагивала от шагов.
Как плакала ночами, думая, что никто не слышит.
А сейчас её будто снова куда-то утаскивало.
Только уже не похититель.
Боль.
— Сань, — уже жёстче позвал он. — Посмотри на меня.
И вдруг её губы едва заметно дрогнули.
— Он поверил...
Тихо.
Почти без эмоций.
Но именно это прозвучало страшнее всего.
Алёна сразу закрыла рот рукой.
А Соколов почувствовал, как внутри поднимается ярость вперемешку с ужасом.
Потому что понял:
она всё это время сидела здесь одна со своей мыслью.
"Он поверил."
Саша медленно опустила взгляд на собственные руки:
— Он посмотрел на меня...
как будто я грязная.
Последнее слово сломалось.
Алёна тут же обняла её:
— Нет, нет, девочка моя...
Но Саша будто не слышала.
Говорила тихо.
Медленно.
Как человек, у которого внутри уже почти не осталось сил:
— Я столько месяцев училась снова доверять...
А он...
он даже не спросил нормально...
Соколов резко отвернулся к окну.
Потому что если останется смотреть на неё ещё секунду —
поедет к Кислову прямо сейчас.
И тогда кто-то из них двоих точно не переживёт этот разговор спокойно.
Алёна гладила Сашу по волосам, уже сама едва сдерживая слёзы:
— Мы сейчас вызовем врача, хорошо?
Просто поговорим...
Саша вдруг резко покачала головой:
— Не надо.
— Сашенька—
— Не надо, пожалуйста...
И впервые за всё утро подняла глаза.
Абсолютно разбитые.
— Я просто очень устала.
После этих слов в комнате стало так тихо, что слышно было только тиканье часов.
А Соколов вдруг понял страшную вещь:
его дочь сейчас держится буквально на остатках любви к человеку, который сам этого не понимает.
Соколов приехал один.
Без предупреждения.
Без звонка.
Внизу хлопнула дверь машины, потом по коридору здания раздались тяжёлые шаги.
Ваня даже не поднял голову сразу.
Он сидел на полу у дивана, облокотившись спиной о кровать, с сигаретой в пальцах и пустым взглядом человека, который уже неделю методично разрушал себя изнутри.
Когда дверь открылась, он хрипло бросил:
— Я сказал, никого не—
И замолчал.
Потому что на пороге стоял Соколов.
Один.
Ваня сразу машинально посмотрел ему за спину.
Пусто.
И от этого внутри почему-то кольнуло ещё сильнее.
Соколов медленно закрыл дверь и несколько секунд просто молча смотрел на него.
На осунувшееся лицо.
На пустые бутылки.
На пепельницу, полную окурков.
— Красавец, блядь, — тихо сказал он.
Ваня невесело усмехнулся:
— Спасибо.
Соколов подошёл ближе:
— Встань.
— Зачем?
— Затем.
В голосе появилось что-то жёсткое, знакомое ещё с тех времён, когда Ваня был мелким пацаном и впервые начал работать на него.
Ваня медленно поднялся.
И почти сразу получил удар.
Резкий.
Тяжёлый.
Голова дёрнулась в сторону.
Во рту мгновенно появился металлический вкус крови.
В комнате повисла тишина.
Ваня медленно вытер губу пальцами.
А потом тихо сказал:
— Заслужил.
Соколов смотрел на него тяжёлым взглядом.
Без ярости даже.
Хуже.
С разочарованием.
— Я тебя кем считал, Кислов?
Ваня отвёл глаза.
Потому что ответ знал слишком хорошо.
Сыном.
Не родным.
Но почти.
После смерти отца Соколов был единственным взрослым мужчиной, который действительно оставался рядом.
Учил.
Вытаскивал из проблем.
Давал работу.
Крышу.
Деньги.
Шанс.
И сейчас Ваня впервые чувствовал себя так, будто по-настоящему его подвёл.
— Я видел видео, — хрипло сказал он.
Соколов резко усмехнулся:
— А я видел, как моя дочь после твоего ухода сидела и смотрела в стену шесть часов подряд.
Ваня замер.
Что-то болезненно дёрнулось внутри.
Но почти сразу снова поднялась защита:
— Не надо—
— Надо.
Соколов шагнул ближе:
— Ты хоть понимаешь, что с ней сделал?
Ваня молчал.
Потому что уже понимал.
И именно поэтому последние дни почти убивал себя всем, что попадалось под руку.
Соколов посмотрел на бутылки:
— Опять начал?
— Немного.
— Не пизди мне.
Тишина.
Ваня устало провёл рукой по лицу:
— Чего ты хочешь?
Соколов долго смотрел на него.
Потом неожиданно спокойно сказал:
— Саша просила передать, чтобы ты прекращал бухать и торчать.
Ваня резко поднял глаза.
И в этот момент что-то внутри него болезненно надломилось.
Потому что даже сейчас.
Даже после всего.
Она переживала за него.
Соколов продолжил тише:
— Знаешь, что меня больше всего убивает?
Она до сих пор тебя любит.
Ваня зажмурился на секунду.
Будто слова физически причиняли боль.
— Не надо...
— А ты заслуживаешь, чтобы тебе это говорили.
Потому что ты, сука, взял единственного человека, который верил тебе абсолютно во всём — и выбрал против неё какой-то монтаж.
Последние слова прозвучали уже жёстче.
Ваня резко отвернулся к окну:
— Там был её голос...
— А у тебя был её взгляд.
Но ты почему-то выбрал телефон.
После этого в комнате стало тихо.
Слишком тихо.
Соколов достал сигарету:
— Она приняла твоё решение.
Эта фраза ударила сильнее удара в челюсть.
Ваня медленно опустил голову.
— И возвращать тебя не собирается.
Слишком гордая.
И слишком раненая теперь.
Он коротко усмехнулся.
Совсем убито:
— Правильно делает.
Соколов смотрел на него ещё несколько секунд.
Потом вдруг сказал:
— Только вот я всё равно надеюсь, что ты окажешься не настолько долбоёбом, чтобы потерять её окончательно.
И впервые за всю неделю Ваня почувствовал не просто боль.
А настоящий страх.
Саша уехала тихо.
Без прощаний.
Без встреч.
Просто однажды утром в квартире Соколовых стало слишком пусто.
Алёна сказала, что они возвращаются в Петербург.
Хотя бы на время.
Подальше отсюда.
От всего.
От воспоминаний.
От страха.
От Вани.
Саша не спорила.
После той истории в ней будто что-то окончательно погасло.
Она почти не выходила из комнаты.
Почти не улыбалась.
И больше никогда не спрашивала про Кислова.
Только за день до отъезда всё-таки зашла ночью на кухню, где сидел Соколов.
Долго молчала.
А потом тихо спросила:
— Он жив вообще?
Соколов посмотрел на неё очень внимательно.
И соврал:
— Да.
Потому что знал:
если она увидит, во что Ваня превращает себя —
сломается окончательно.
⸻
О том, что Саша уехала, Ваня узнал случайно.
От Бори.
Они столкнулись возле офиса Соколова.
— Ты вообще в курсе, что она в Питер свалила?
И мир будто резко стал глухим.
Ваня даже не сразу понял смысл слов.
— Что?..
Боря нахмурился:
— Блядь...
ты не знал.
Телефон выпал у Вани из рук.
Саша уехала.
Не просто обиделась.
Не ушла на время.
Уехала.
В другой город.
Туда, откуда когда-то приехала в его жизнь.
И в этот момент он вдруг понял страшную вещь:
она действительно больше не собирается возвращаться.
Внутри будто что-то оборвалось окончательно.
Боря ещё что-то говорил.
Матерился.
Пытался привести его в чувство.
Но Ваня уже почти не слышал.
Перед глазами вспыхивало только:
её смех,
её руки,
ночь выпускного,
её:
«Но я всё ещё люблю тебя.
К сожалению.»
И осознание, что теперь между ними сотни километров и слишком много боли.
⸻
В тот вечер он сорвался окончательно.
Сначала алкоголь.
Потом вещества.
Слишком много.
Слишком быстро.
Будто хотел не кайф поймать —
а просто перестать чувствовать хоть что-нибудь.
Комната плыла перед глазами.
Телефон валялся рядом на полу.
На экране — старая фотография Саши.
Смеющаяся.
Живая.
Счастливая рядом с ним.
Ваня смотрел на неё мутным взглядом и тихо повторял:
— Нахуй...
нахуй...
нахуй...
Но сердце всё равно продолжало болеть так сильно, будто его разрывали изнутри.
В какой-то момент стало трудно дышать.
Очень.
Воздух будто перестал доходить до лёгких.
Руки начали дрожать.
Пол качнулся.
Ваня попытался подняться —
не смог.
И тогда впервые по-настоящему испугался.
Не смерти даже.
А того, что умрёт вот так.
Один.
На полу.
После того, как сам уничтожил всё хорошее, что у него было.
Телефон выскользнул из пальцев.
Последнее, что он успел увидеть —
фотография Саши на экране.
А потом сознание начало проваливаться в темноту.
⸻
Дверь в комнату Соколов выбил плечом.
После звонка Бори он ехал как сумасшедший.
И всё равно едва не опоздал.
Ваня лежал на полу.
Бледный.
Почти без сознания.
Рядом — рассыпанная дрянь и пустые бутылки.
— БЛЯДЬ!
Соколов рухнул рядом на колени, быстро проверяя пульс.
Слабый.
Слишком слабый.
— Кислов!
Слышишь меня?!
Никакой реакции.
И вот тогда Соколов впервые за очень долгое время по-настоящему испугался.
Не как за работника.
Не как за пацана, которого когда-то вытащил с улицы.
Как за сына.
— Не смей, сука...
только не так...
Он вызвал своих людей и скорую почти одновременно.
Потом сам держал Ваню, пока тот захлёбывался тяжёлым дыханием и едва приходил в сознание.
Ваня с трудом открыл глаза.
Абсолютно потерянные.
— Она...
уехала...
Соколов резко зажмурился на секунду.
Потому что понял:
всё это —
из-за неё.
Точнее,
из-за любви к ней.
Он крепче сжал его плечо:
— Заткнись и дыши.
Но Ваня уже почти не слышал.
Только хрипло повторял:
— Я всё сломал...
⸻
Через два дня Соколов лично отвёз его в рехаб.
Без права отказаться.
Ваня почти не сопротивлялся.
Потому что после передоза внутри уже не осталось сил даже на саморазрушение.
Машина долго ехала по мокрой трассе молча.
Потом Соколов вдруг сказал, не глядя на него:
— Она бы тебя за это убила.
Ваня медленно отвернулся к окну.
И впервые за весь этот месяц у него задрожали губы.
Потому что он вдруг понял:
Саша уехала,
а он всё равно продолжал жить только ею.
Рехаб пах лекарствами, чистым бельём и какой-то невозможной тишиной.
Такой тишиной, в которой человек наконец остаётся наедине с самим собой.
Без веществ.
Без алкоголя.
Без ночных улиц.
Без способов убежать от собственной головы.
И именно там Ваня окончательно понял:
он потерял Сашу.
Не в тот вечер на вечеринке.
Не когда заблокировал её.
Не когда она уехала в Петербург.
А намного раньше —
в ту секунду, когда выбрал страх вместо доверия.
Это осознание пришло не сразу.
Сначала были ломка, злость и бесконечное желание написать ей хоть одно сообщение.
Потом — пустота.
А потом однажды ночью он проснулся и автоматически потянулся к телефону, чтобы рассказать Саше какой-то идиотский сон.
И только через секунду вспомнил:
рассказывать больше некому.
В груди тогда стало так больно, что он несколько минут просто сидел на кровати и смотрел в темноту.
Потому что впервые понял —
это не пауза.
Не «они разберутся позже».
Не «она остынет и вернётся».
Это конец.
Настоящий.
Саша больше не была частью его жизни.
И самое страшное —
он сам сделал так, чтобы она ушла.
⸻
Через месяц Соколов приехал к нему.
Ваня уже выглядел лучше:
чистый взгляд,
меньше тени под глазами,
руки больше не дрожали.
Только внутри всё равно оставалась дыра размером с одного человека.
Они долго сидели молча во дворе центра.
Потом Ваня тихо спросил:
— Как она?
Соколов ответил не сразу.
Закурил.
Посмотрел куда-то в сторону.
— Учится.
Работает.
С матерью квартиру сняли.
Ваня кивнул.
Сердце болезненно сжалось от того, насколько живо он это представил:
Саша с кофе по утрам,
в большом свитере,
с книгами на подоконнике,
где-то далеко от него.
— Она счастлива? — почти шёпотом спросил он.
И Соколов впервые за весь разговор посмотрел на него прямо:
— Нет.
Но жить учится.
Эти слова добили окончательно.
Потому что Ваня вдруг понял:
он оставил в ней такую же дыру, как и она в нём.
Только если его любовь разрушала его самого —
то её любовь пришлось хоронить заживо.
⸻
Позже, спустя ещё несколько месяцев, Ваня всё-таки написал ей.
Одно сообщение.
Не с просьбой вернуться.
Не с оправданиями.
Просто:
Я наконец понял, что любить человека — это не только бояться его потерять.
Это ещё и верить ему, даже когда страшно.
Прости меня за то, что я понял это слишком поздно.
Ответа не было.
И он его не ждал.
Потому что некоторые вещи невозможно исправить любовью.
Иногда любовь вообще ничего не спасает.
⸻
В тот вечер Ваня долго сидел один на набережной.
Холодный ветер с реки бил в лицо.
Город шумел где-то далеко.
Мимо шли люди.
А у него перед глазами всё равно была только Саша.
Смешная девочка с выпускной лентой.
С растрёпанными волосами.
С глазами, в которых когда-то был целый мир для него.
Он вдруг понял:
« Эта весна оказалась слишком Суровой»
И впервые за всё время не заплакал.
Потому что наконец принял правду.
Они действительно любили друг друга.
Сильно.
До боли.
До саморазрушения.
Но иногда даже самая большая любовь не выдерживает момента, в котором один человек перестаёт верить другому.
И именно это стало концом их истории.
_____________________
Ребята!!! Помним, что это - не конец истории. Впереди вас ждет много интересного 🤫