часть 14.2
Он больше не пытался подойти.
Просто стоял напротив неё под моросящим дождём, с мокрыми волосами, тяжёлым дыханием и таким выражением лица, будто внутри него тоже что-то надломилось.
Она впервые видела его таким.
Без привычной уверенности.
Без усмешек.
Без этой способности всегда выглядеть человеком, который клал огромный болт на все происходящее.
Теперь он выглядел потерянным.
И это почему-то делало больнее.
Она отвела взгляд первой, потому что смотреть на него становилось невозможно. Сердце разрывалось между страхом и тем чувством, которое всё ещё тянуло её к нему, несмотря ни на что.
— Я вызову тебе такси, — тихо сказал он спустя долгую паузу.
Она кивнула.
Он достал телефон дрожащими пальцами. Экран несколько раз гас, потому что руки были мокрыми от дождя. Или не только от дождя.
Тишина между ними стала страшной.
Из дома доносился приглушённый бас музыки, чьи-то крики и смех. Казалось невозможным, что всего десять минут назад она тоже смеялась там вместе со всеми.
Будто это была другая жизнь.
— Машина будет через семь минут, — глухо произнёс он.
Она снова кивнула, обнимая себя руками сильнее.
Ей было холодно.
И дело было уже не в погоде.
Он посмотрел на неё осторожно, словно боялся даже взглядом причинить боль.
— Я никогда... — начал он хрипло и запнулся. — Никогда не хотел быть таким человеком.
Она закрыла глаза на секунду.
— Никто не хочет.
От этих слов у него внутри всё перевернулось.
Потому что она сказала это не со злостью.
А с усталостью человека, который слишком рано понял некоторые вещи о жизни.
Кислов медленно опустился на мокрые ступеньки крыльца и провёл ладонями по лицу.
— Отец тоже так хватал маму? — вдруг спросил он тихо.
Вопрос прозвучал осторожно. Почти виновато.
Она долго молчала.
Потом всё-таки ответила:
— Сначала нет.
Он поднял голову.
И этого короткого ответа хватило, чтобы внутри у него стало пусто.
Дождь усилился. Капли тяжело стучали по крыше веранды, по мокрому асфальту, по листьям деревьев.
Она смотрела куда-то мимо него.
— Знаешь, что самое страшное? — голос её дрожал всё сильнее. — Не крики. Не синяки даже.
Он слушал, не двигаясь.
— Самое страшное — это как постепенно начинаешь привыкать. Сначала оправдываешь человека. Потом себя. Потом тебе становится страшно уходить, потому что ты уже не помнишь, где заканчивается любовь и начинается боль.
У него сжалось горло.
Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово било сильнее любого удара.
— Я смотрела на маму и всегда думала: «Почему ты просто не уйдёшь?» А потом выросла и поняла, что всё начинается не с боли. Всё начинается с моментов, когда тебе кажется, что человек просто устал, просто сорвался, просто не хотел.
Она наконец посмотрела на него.
Глаза у неё были красные от слёз и дождя.
— И именно поэтому я испугалась тебя сегодня.
Он медленно опустил взгляд.
Кажется, в этот момент он ненавидел себя сильнее, чем она могла бы.
Фары такси показались в конце улицы.
Она заметила их первой.
Он тоже.
Но никто не двинулся с места сразу.
Потому что оба понимали: как только она сядет в эту машину — что-то между ними уже никогда не будет прежним.
Такси остановилось у обочины, осветив их фарами.
Водитель устало посмотрел в окно, явно уже жалея, что принял заказ за город. Двор на секунду стал слишком ярким — мокрый асфальт блеснул под светом, капли дождя вспыхнули серебром.
Она вздрогнула от этого света, будто её вытащили из оцепенения.
Пора было уходить.
Он медленно поднялся со ступенек, но ближе не подошёл.
И это почему-то причиняло ещё большую боль.
Потому что раньше он бы обязательно начал спорить. Остановил бы её. Сказал что-нибудь резкое, лишь бы не дать уйти вот так.
А сейчас просто стоял под дождём и смотрел на неё так, будто понимал: права у него больше нет.
Она подошла к машине первой.
Рука уже легла на дверцу, когда за спиной прозвучало тихое:
— Я не трону тебя больше.
Она замерла.
Голос у него был хриплый. Почти сломанный.
— Никогда.
У неё болезненно сжалось сердце.
Не потому что она сразу поверила.
А потому что очень хотела поверить.
Она медленно обернулась.
Он стоял в нескольких шагах — мокрый насквозь, с опущенными плечами и пустым взглядом человека, который только что увидел худшую версию себя.
И, кажется, испугался её сам.
— Ты сейчас ненавидишь меня? — спросил он вдруг.
Суровая долго молчала.
Потом тихо покачала головой.
— Было бы легче, если бы ненавидела.
Эти слова добили его окончательно.
Он опустил голову, нервно усмехнувшись себе под нос, но в этом смешке не осталось ничего живого.
Только усталость.
— Я ведь даже не понял, что делаю, — сказал он тихо. — Пока не увидел, как ты на меня смотришь.
Она почувствовала, как к горлу снова подступают слёзы.
Потому что именно это и пугало её сильнее всего.
Не злость.
Не боль.
А то, как легко человек может перейти черту, сам этого не замечая.
Дождь становился сильнее.
Водитель такси нетерпеливо моргнул фарами.
Она открыла дверь машины, но прежде чем сесть, всё же посмотрела на него ещё раз.
— Тебе нужно остановиться, пока ты не стал таким окончательно.
Он вздрогнул от этих слов.
Потому что сразу понял, о чём она.
О её отце.
О мужчине, которого она боялась всю жизнь.
О человеке, на которого он сегодня оказался похож хотя бы на секунду. А одной секунды иногда достаточно, чтобы разрушить всё.
Она села в машину, закрывая дверь дрожащими руками.
Он остался стоять под дождём. Такси медленно тронулось с места. И только когда машина свернула за поворот, он наконец опустился обратно на мокрые ступени, закрыв лицо руками. Впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно не за кого-то. За самого себя.
В машине было тепло. Слишком тепло после холодного дождя и той пустоты, которая осталась внутри неё. Суровая сидела у окна, прижав рукав к глазам, и смотрела, как огни редких фонарей размываются по мокрому стеклу длинными золотыми полосами. Водитель что-то тихо включил по радио, но музыка звучала будто из другого мира. Она почти не дышала. Запястье всё ещё болело. Она осторожно провела пальцами по красному следу и резко зажмурилась. Перед глазами снова вспыхнул тот момент.
Его пальцы.
Резкое движение.
Раздражение в голосе.
И собственный страх.
Настоящий.
Тот самый, который она ненавидела в себе с детства. Потому что когда отец повышал голос, мама тоже начинала вот так дрожать. Незаметно. Тихо. Будто пыталась стать меньше, чтобы не злить его ещё сильнее. Она всегда обещала себе, что никогда не станет такой.
Никогда.
Телефон в кармане завибрировал. Она вздрогнула. Сообщение от него.
Кислов:
– Напиши, когда доедешь.
Только это. Без оправданий.
Без «ты всё не так поняла».
Без попытки сделать виноватой её. И от этого стало ещё хуже. Она смотрела на экран несколько секунд, а потом заблокировала телефон, не ответив. Потому что если ответит сейчас — сорвётся. А она не могла позволить себе снова начать искать ему оправдания.
Тем временем он всё ещё сидел на ступенях дома. Дождь промочил его насквозь, но он будто не замечал этого. Вечеринка продолжалась за стеной — музыка гремела, кто-то смеялся, хлопали двери. Несколько раз друзья выходили на улицу, звали его обратно, но он даже головы не поднимал.
И только спустя минут десять рядом сел Хенкин.
— Вы поругались? — осторожно спросил он.
Ответа не последовало. Тогда друг посмотрел внимательнее и нахмурился.
— Ты под чем вообще?
Он медленно провёл ладонями по мокрому лицу.
— Я её напугал.
Эти слова прозвучали так тихо, что Боря сначала даже не понял.
— В смысле?
Он долго молчал.
А потом хрипло сказал:
— Она смотрела на меня так же, как моя мать смотрела на отца перед тем, как он начинал торчать.
Хенк замер.Потому что впервые видел его таким.
Не злым.
Не пьяным.
Не самоуверенным.
Раздавленным.
— Я схватил её за руку, — продолжил он с ненавистью к самому себе. — Сильно. А потом... увидел, как она испугалась меня.
– Он нервно усмехнулся, опуская взгляд. — И знаешь, что самое мерзкое? В тот момент я понял, что её страх был оправдан.
Дождь шумел всё сильнее.
Боря молчал, не зная, что сказать.
А Кислов впервые за долгое время вспоминал своего отца не с привычной скорбью, а с ужасом.
Потому что только сейчас понял одну страшную вещь:
никто не становится чудовищем за один день.
_________________
Дом встретил Суровую тишиной.
Когда она закрыла за собой дверь квартиры, шум вечеринки наконец исчез окончательно, и от этого внутри стало ещё пустее. Только тихо тикали часы на кухне и где-то за окном шумел дождь. Мама и Саша должны были быть в Питере еще как минимум неделю.
И слава богу.
Потому что сейчас она бы не выдержала ни одного вопроса. Она медленно сняла обувь, бросила сумку в прихожей и почти сразу сползла по стене на пол, закрывая лицо руками. Всё, что она так долго держала внутри, наконец прорвалось наружу. Слёзы душили. Не истерично. Не громко.
Тихо.
Так же, как плакала мама ночами, думая, что дочь не слышит. От этой мысли её затошнило. Русоволосая резко поднялась и подошла к зеркалу в ванной. Свет ударил по глазам слишком ярко. Красные глаза. Размазанная тушь. И след на запястье.
Она замерла.
Пальцы осторожно коснулись кожи, и в груди снова что-то болезненно сжалось. Перед глазами всплыли слова мамы, сказанные когда-то очень давно:
«Самое страшное — это когда после боли человек начинает гладить тебя так нежно, что ты забываешь, почему тебе было страшно.»
Она резко отвернулась от зеркала.
Нет.
Нет.
Она не позволит этому случиться с собой.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз звонок.
Он.
Саша смотрела на экран долго. Так долго, что вызов почти закончился. Но в последний момент всё-таки ответила. Несколько секунд в трубке была только тишина и его тяжёлое дыхание.
— Я просто хотел убедиться, что ты дома, — тихо сказал он.
Его голос был другим. Трезвым. Убитым.
Она сильнее сжала телефон.
— Дома.
Снова тишина.
Потом он вдруг хрипло произнёс:
— Я удалил всё.
Она нахмурилась.
— Что?
— Всё это дерьмо. Номера. Контакты. Я... — он запнулся, тяжело выдыхая. — Я не хочу даже близко становиться похожим на него.
Она сразу поняла, о ком речь.
Об Антоне.
Она закрыла глаза.
— Дело не только в этом, — тихо сказала девушка. — Люди становятся такими не из-за веществ.
На другом конце повисло молчание. Будто он понимал, что она права.
— Я знаю, — наконец ответил он. — Поэтому мне так страшно.
У неё снова защипало глаза. Потому что именно это ломало её сильнее всего — он не оправдывался. Не обвинял её в преувеличении. Не делал вид, что ничего страшного не произошло. Он тоже испугался.
И это делало ситуацию слишком настоящей.
— Когда ты сказала, что уже начала искать мне оправдания... — голос его стал совсем тихим. — Меня будто ударило.
Она медленно опустила взгляд на своё запястье.
— Я не хочу однажды проснуться и понять, что живу жизнью своей матери.
— А я не хочу однажды увидеть в зеркале своего отца.
После этих слов они оба замолчали. Где-то далеко за окном продолжал идти дождь.
И впервые за эту ночь между ними не было ни злости, ни обид.
Только страх.
Одинаково сильный у обоих.
_________________
Саша не помнила, кто первым закончил звонок. В какой-то момент просто наступила тишина — тяжёлая, вымотанная, как будто оба сказали друг другу слишком много для одной ночи.
Телефон медленно погас в её ладони. Девушка ещё долго сидела на краю кровати, не двигаясь. За окном начинало светлеть — дождь стал тише, небо из чёрного постепенно превращалось в мутно-серое. Самое страшное было в том, что она всё ещё думала о нём.
Не со злостью.
А с болью.
Она ненавидела себя за это почти так же сильно, как боялась повторить судьбу матери. Потому что мама тоже когда-то любила.
Наверное, очень сильно. Иначе не осталась бы. Эта мысль не давала дышать. Она легла поверх одеяла, закрывая глаза ладонью, но сон не приходил. Перед глазами снова и снова вспыхивали обрывки вечера: его улыбка в машине, его рука на её талии, как он смотрел на неё в доме...
И потом — его пальцы на её запястье.
Страх.
Она резко села, будто снова почувствовала эту хватку. Телефон снова загорелся.
Сообщение.
От него.
Кислов:
– Я понимаю, если ты больше не захочешь меня видеть.
Она смотрела на эти слова долго. Слишком долго. Пальцы дрожали над экраном, но Саша так ничего не ответила. Потому что правда была страшнее.
Она хотела его видеть.
И именно это пугало её больше всего.
________________
Кислов сидел на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати. Домой он вернулся под утро. Мама уже спала — он видел полоску света из-под двери её комнаты и впервые за долгое время задержался возле неё на несколько секунд.
Просто стоял.
Слушал тишину.
Потом медленно прошёл к себе и закрыл дверь. Комната встретила его привычным беспорядком, запахом сигарет и тяжёлой пустотой. Он сел на пол и уставился на собственные руки.
Те самые руки, которыми сегодня сделал ей больно.
Внутри всё скручивало от отвращения к себе. Перед глазами неожиданно всплыло воспоминание из детства.
Ему лет шесть.
Мать сидит на кухне и пытается скрыть слёзы.
Отец что-то орёт в коридоре.
А он стоит маленький, беспомощный и думает только об одном:
«Я никогда не стану таким, как он.»
Кудрявый резко зажмурился.
Но сегодня впервые понял, насколько страшны такие обещания. Потому что никто из них не думает, что способен причинить боль тому, кого любит.
Телефон всё ещё был в руке. Он открыл их переписку, долго смотрел на пустое поле для сообщения, а потом медленно написал:
«Я готов сделать всё, чтобы это никогда больше не повторилось.»
Палец завис над кнопкой отправки.
И он вдруг понял — проблема в том, что почти все мужчины говорят это после того, как уже напугали женщину.
Он стёр сообщение.
Полностью.
Потому что сейчас слова казались ему слишком дешёвыми.
_______________
Утро было тяжёлым. Саша проснулась от звука будильника, который уже минуту надрывался где-то под подушкой. Голова раскалывалась после бессонной ночи, глаза жгло, а тело ломило так, будто она вообще не ложилась. Хотелось выключить всё.
Телефон.
Будильник.
Собственную голову.
И никуда не идти. Но школа была последним, что сейчас можно было позволить себе пропустить. Потому что стоило остаться дома — и мысли о нем окончательно сожрали бы её изнутри.
Зеленоглазая медленно села на кровати, проводя ладонями по лицу. В комнате было серо и холодно, за окном моросил мелкий дождь. Она машинально посмотрела на запястье.
След почти исчез.
Но внутри всё ещё болело слишком сильно.
Перед глазами сразу вспыхнул вчерашний вечер: музыка, мигающий свет гирлянд, его мутный взгляд, резкая хватка.
«Отпусти.»
Саша резко поднялась с кровати, будто могла убежать от воспоминаний.
В ванной яркий свет показался невыносимым. Она уставилась на своё отражение в зеркале и поморщилась. Выглядела ужасно. Красные глаза. Бледное лицо. Волосы спутались после сна.
И самое обидное — она всё ещё думала о нём. Даже после всего.
Это злило почти сильнее самого страха.
Саша открыла кран с холодной водой и долго умывалась, пытаясь привести мысли в порядок. Потом механически начала собираться: школьная форма, толстовка сверху, волосы в небрежный хвост.
Каждое движение давалось через силу.
Телефон на кровати снова загорелся.
Ваня.
Она увидела его имя ещё из другого конца комнаты — и сердце предательски сжалось.
Саша медленно подошла ближе.
Одно сообщение.
«Ты придёшь сегодня?»
И всё.
Без давления.
Без попытки оправдаться.
Будто он тоже понимал, насколько хрупким стало всё между ними.
Саша долго смотрела на экран.
Потом просто выключила телефон.
Потому что не знала, что ответить.
На кухне она заставила себя сделать чай и даже съесть пару ложек йогурта, хотя от волнения тошнило. В квартире стояла тяжёлая тишина — и сейчас Саша впервые ненавидела пустой дом.
Раньше одиночество казалось ей спасением. Сегодня — ловушкой.
Когда она уже обувалась в прихожей, взгляд случайно упал на зеркало. И вдруг стало страшно. Потому что где-то глубоко внутри она всё ещё надеялась, что увидит его сегодня в школе.
И что он посмотрит на неё так же, как раньше.
__________________
Школа встретила Сашу привычным шумом коридоров, хлопаньем шкафчиков и голосами, от которых сегодня хотелось только спрятаться. Она почти не помнила, как дошла до кабинета.
Всю дорогу взгляд сам искал его среди толпы. Тёмную кудрявую макушку.
Знакомую походку.
Ту самую чёрную толстовку, в которой Кислов ходил почти каждую неделю. Но его не было.
Саша заметила это сразу. И сердце почему-то всё равно неприятно сжалось.
— Ты выглядишь так, будто вообще не спала, — тихо сказала Рита, как только подошла к ней перед первым уроком.
Саша натянуто усмехнулась:
— Потому что не спала.
Рита внимательно посмотрела на неё, будто хотела спросить что-то ещё, но вместо этого просто молча протянула стаканчик кофе из автомата.
И Саша была благодарна ей именно за это. За отсутствие лишних вопросов.
На уроках всё проходило как в тумане. Учителя что-то объясняли у доски, одноклассники смеялись, спорили, кто-то кидался бумажками через ряды, а Саша сидела у окна и почти ничего не слышала. Ваня так и не пришёл.
После второго урока Рита потащила её в столовую.
— Если ты сейчас не поешь, то я начну кормить тебя насильно, — заявила она, ставя перед Сашей чай и булочку.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю.
Саша впервые за утро слабо улыбнулась.
Цветаева всегда умела вытаскивать её из самых тяжёлых мыслей — не разговорами по душам, а чем-то простым. Шутками. Обычными историями. Сплетнями про учителей.
И сегодня Саша цеплялась за это изо всех сил. Потому что стоило остаться одной хотя бы на минуту — в голове сразу появлялся он.
Но Суровая всё равно постоянно смотрела на телефон. Хотя сообщений больше не было.
Это раздражало.
Раздражало, что она ждёт.
После физики они с Ритой сидели на подоконнике в конце коридора, пока вокруг шумела перемена.
— Так что всё-таки случилось вчера? — осторожно спросила подруга.
Саша нервно отвела взгляд к окну.
Дождь всё ещё моросил.
— Мы поругались.
Рита помолчала пару секунд.
— Сильно?
Саша сглотнула.
Перед глазами снова вспыхнул вчерашний вечер.
Его пальцы на её руке.
Собственный страх.
И взгляд Вани после — потерянный, разбитый.
— Да, — тихо ответила она. — Очень.
Рита внимательно посмотрела на неё.
А потом вдруг спокойно сказала:
— Знаешь... иногда люди делают ужасные вещи не потому, что плохие. А потому что сломанные.
Саша почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось.
— И это должно всё оправдать?
— Нет, — Рита покачала головой. — Но, Саш... ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься убедить себя, что тебе всё равно. А тебе не всё равно.
Саша резко отвернулась. Потому что это была правда. И именно это пугало её сильнее всего.
После разговора с Ритой внутри стало только тяжелее.
Суровая весь оставшийся день будто жила на автомате. Отвечала, когда к ней обращались учителя, что-то записывала в тетрадь, даже пару раз улыбнулась на шутки кудрявой.
На большой перемене она снова машинально открыла телефон.
Ничего. Ни сообщений. Ни звонков.
Саша тут же заблокировала экран, раздражённо выдыхая.
Это было глупо. После всего произошедшего ей должно было стать легче от его отсутствия. Но вместо облегчения внутри росло неприятное, тянущее чувство пустоты. Будто что-то резко исчезло из её жизни, и она только сейчас начала это понимать.
После уроков они с Ритой медленно шли домой пешком. Воздух после дождя был холодным и влажным, под ногами шуршали мокрые листья, а небо нависало тяжёлое и серое.
Рита рассказывала что-то про новый сериал, активно жестикулируя руками, но Саша слушала вполуха. Потому что взгляд всё время цеплялся за прохожих. Высокий парень в чёрной толстовке — сердце на секунду замирает.
Кудрявые волосы у кого-то впереди — дыхание сбивается.
И каждый раз — не он.
Саша ненавидела себя за это.
— Ты вообще меня слушаешь? — прищурилась Рита.
Саша виновато усмехнулась:
— Прости.
Рита посмотрела на неё внимательнее.
— Ты ждёшь его, да?
Саша сразу отвела взгляд.
— Нет.
— Саш...
Она нервно поправила рукав толстовки.
— Я не жду его... просто...
«Скучаю» застряло где-то в горле.
Рита тяжело вздохнула и мягче сказала:
— Ты имеешь право одновременно злиться и скучать по человеку. Это не делает тебя слабой.
Саша ничего не ответила. Потому что именно этого она и боялась.
Они остановились возле магазина у перекрёстка. Рита ушла внутрь за энергетиком, а Саша осталась ждать снаружи.
Дождь снова начинался — мелкий, почти незаметный.
Она стояла под серым небом, засунув руки в карманы, когда телефон внезапно завибрировал.
Сердце сразу сжалось.
Ваня.
Саша несколько секунд просто смотрела на экран.
Одно сообщение.
«Я сегодня не пришёл, потому что не знал, сможешь ли ты спокойно находиться со мной рядом.»
У неё внутри всё болезненно дрогнуло.
И почти сразу второе:
«Но я весь день думал о тебе.»
Саша резко зажмурилась.
Это было нечестно. Нечестно, что даже после всего Ваня Кислов всё ещё умел ломать её одним сообщением.