часть 14
🎵welcome and goodbye (by Dream, Ivory)
Я в детстве думала — любовь
Похожа на тепло и нежность,
Но мама прятала всю боль
За тихой, выученной вежливостью.
Она молчала по ночам,
Когда в квартире гасли крики,
И с каждым годом по глазам
Становилась старше и безликой.
А я клялась себе: «Никто
Меня не сломит так жестоко».
Но вот знакомый холод слов
Опять скользит по сердцу током.
Боюсь привыкнуть и терпеть,
Считать любовь причиной боли,
И, как у мамы, не суметь
Себя спасти из этой роли.
Во сне Саша снова была маленькой девочкой. Стояла в тёмном коридоре квартиры и слушала, как за стеной мама плачет так тихо, будто боится даже собственной боли. Свет на кухне мигал, часы громко отбивали секунды, а мужской голос звучал резко и тяжело — так, что хотелось закрыть уши ладонями.
Она пыталась проснуться, но сон держал её крепко, как вода держит того, кто слишком долго идёт ко дну.
И только под утро Суровая резко открыла глаза.
Комната была всё той же: дождь за окном, полумрак, его, Ванино дыхание рядом. Саша осторожно повернула голову и впервые за долгое время просто начала смотреть на него, не думая ни о чем. Во сне его лицо казалось совсем другим — спокойным, уставшим и неожиданно беззащитным. Исчезала привычная уверенность, усмешка.
Его волосы были слегка растрёпаны, одна рука лежала поверх одеяла, пальцы едва заметно подрагивали во сне. Она слушала его дыхание — медленное, глубокое.
Вдруг в груди заскребло тягучее чувство. Вопросы посыпались в сонную голову слишком быстро и резко. Кто он для неё? Ошибка? Привычка? Временное увлечение? Или человек, к которому её тянуло сильнее, чем следовало бы? Она изучала его лицо так внимательно, словно надеялась найти там ответ.
Её чувства были похожи на запутанный клубок: раздражение смешивалось с нежностью, страх — с необъяснимым желанием остаться рядом ещё немного. Она осторожно отвела взгляд к окну, пытаясь успокоить сердце, которое билось слишком быстро для обычного утра.
А потом снова посмотрела на него. Ресницы парня медленно, но уже начинали шевелиться. Он просыпался тягуче, словно сладкий сон так и хотел оставаться с ним еще и еще.
Кислов ещё не открыл глаза полностью, но уже понял, что Саша уже не спит. Когда он наконец посмотрел на неё, сонно щурясь от утреннего света, девушка быстро отвела взгляд, будто её поймали на чём-то слишком личном. Но было поздно — он успел заметить.
Она смотрела на него давно.
Несколько секунд между ними висела тишина — мягкая, тёплая, почти неловкая. Он лежал на боку, растрёпанный после сна, и уголок его губ медленно дрогнул в едва заметной ухмылке.
— Давно наблюдаешь, ведьма? — хрипло спросил он, голос ещё был сонным и низким.
Саша смутилась. И снова. Снова эти проклятые щеки, что покрываются багровым оттенком.
— Не знаю.
Но по её лицу было видно — знает.
Он смотрел на неё теперь уже осознанно, внимательно, будто пытался понять то же самое, что и она несколько минут назад.
Кто они друг другу? Почему от одного чужого взгляда все тревоги, что не оставляли его ни на секунду, утихали?
Она всё ещё избегала смотреть ему прямо в глаза, и это почему-то казалось ему невероятно нежным.
— Странная ты, — пробормотал он с тихой улыбкой.
— А ты слишком много замечаешь с утра, Кислов. - цокнула она, не сдерживая улыбку.
Телефонный звонок разрезал тишину слишком резко.
«Мама». Саша подорвалась. Точно, они же уехали в Петербург, а девушка их даже не проводила. Стало безумно стыдно.
- Да, мам... - тихо и виновато пробормотала Саша.
В трубке послышался шум вокзала, приглушённые объявления и знакомый усталый голос.
— Проснулась наконец? Я тебе ночью звонила, но ты не отвечала. Мы уже в Питере.
Девушка сонно потерла глаза, мельком взглянув на парня. Тот молча лежал рядом, наблюдая за её лицом.
— Всё нормально? — спросила она тише.
— У меня — да. А вот у тебя, судя по рассказам Нины Павловны, ночь была очень интересная.
Суровая сразу напряглась.
— В смысле?..
Мама тяжело вздохнула, явно сдерживая смешок.
— Соседка сказала, что тебя домой принёс на руках какой-то кудрявый парень. Причём в таком состоянии, что ты ему даже дверь открыть нормально не могла. - все же усмехнулась она.
На секунду в комнате повисла мёртвая тишина.
Она медленно повернула голову к нему.
Ваня уже всё понял. Лежал, уткнувшись лицом в подушку, но плечи едва заметно дрожали от беззвучного смеха.
— Ну мам...— прошипела девушка, чувствуя, как начинают гореть щёки.
— Что «ну мам»? Даже догадаться не могу, что же это за кудрявый парень. Нина Павловна сказала — высокий, кудрявый, а еще очень красивый, слишком похожий на соседа сверху, не припоминаешь такого? - смеялась Алена.
Он не выдержал и тихо хмыкнул.
Девушка тут же метнула в него убийственный взгляд, на что он только лениво прикрыл глаза, будто вообще ни при чём.
— Мам, я тебе потом перезвоню.
— Конечно-конечно. Только передай кудрявому спасибо, что дотащил тебя живой.
Послышались гудки.
Несколько секунд девушка просто сидела молча, прижимая телефон к груди, пока он наконец не посмотрел на неё с откровенно довольной улыбкой.
- «Слишком красивый», значит? - усмехнулся он. - И что же это у тебя за соседи то такие, ведьма? Познакомишь?
Она схватила подушку и со всей силы бросила в него. А он впервые за утро рассмеялся по-настоящему.
___________________
Кухня была наполнена тихими утренними звуками: шипением масла на сковороде, стуком ножа по разделочной доске и негромким гулом чайника. За окном начинал моросить дождь, и серый свет ложился на стол мягкими холодными пятнами.
Ваня сидел за столом, опираясь локтями о край столешницы, и крутил в руках кружку с уже остывающим кофе. Сегодня он был непривычно тихим. Без своей обычной усмешки, без колких фраз. Уставший.
Она заметила это сразу.
— Яичницу с помидорами будешь? — спросила девушка, разбивая яйца о край сковороды.
— Буду.
После короткой паузы она всё же тихо добавила:
— Как мама?
Он не ответил сразу.
Только медленно провёл пальцем по краю кружки, будто собирался с мыслями. Вопрос был простым, но внутри него будто что-то тяжело качнулось.
— Не знаю, — наконец сказал он хрипло. — Держится. Хотя... мне кажется, она просто не понимает пока, как жить дальше.
Девушка осторожно перевернула яичницу лопаткой и обернулась к нему.
Он смотрел куда-то мимо неё — в дождливое окно, в утро, в мысли, о которых редко говорил вслух.
— После похорон дома стало слишком тихо, — продолжил он после паузы. — Она всё ещё иногда накрывает на двоих. А потом сама злится на себя за это.
Его голос оставался спокойным, но Саша все равно слышала усталость между словами. Ту самую, которая появляется у людей после долгой боли, когда сил на слёзы уже почти не остаётся.
Она молча выключила плиту, поставила перед ним тарелку и только потом тихо сказала:
— Это нормально.
Он усмехнулся слабо и качнул головой.
— Ненавижу, когда мне говорят «это нормально».
— Тогда считай, что я ничего не говорила.
Он наконец поднял на неё взгляд.
И в этот момент она увидела в нём не привычную уверенность, не раздражающую самоуверенность и даже не того парня, с которым постоянно спорила. Просто человека, который устал быть сильным.
Она осторожно села рядом, поджав под себя ноги.
— Ты был дома вообще вчера?
— Да.
— И как она?
Он долго молчал.
— Она выглядела очень маленькой, — тихо ответил он. — Будто за эти недели постарела лет на десять.
Суровая опустила глаза. Почему-то именно сейчас ей отчаянно захотелось коснуться его руки, сказать что-нибудь правильное, забрать хотя бы часть этой тяжести себе. Но она не знала как. Поэтому просто подвинула к нему чашку с горячим чаем ближе. И он понял это лучше любых слов.
Некоторое время они ели молча.
Дождь за окном почти закончился, оставив после себя только мокрый асфальт и редкие капли, срывающиеся с карниза. На кухне стало теплее — от плиты, кофе и этой идиотской утренней тишины, к которой они оба уже начали привыкать.
Ваня лениво крутил вилку в пальцах, иногда поглядывая на русоволосую исподтишка.
— Че делать сегодня собиралась? — наконец спросил он, откинувшись на спинку стула.
Она пожала плечами, делая глоток кофе.
— Не знаю. Хотела, наверное, дома остаться. Голова после вчерашнего всё ещё меня ненавидит.
— Заслуженно, — хмыкнул он.
Она сразу прищурилась:
— Ты меня сейчас обвиняешь? И вообще это была не моя идея... Ну почти. - усмехнулась она.
— Я тебя спасал, вообще-то.
— Очень героически. Особенно когда тащил меня через весь подъезд на руках под надзором Нины Павловны.
Кислов рассмеялся тихо, опуская взгляд в тарелку.
— Слушай... — протянул он спустя пару секунд. — А погнали вечером со нами?
Она вопросительно подняла брови.
— Куда?
— У Локона день рождения сегодня. Он снимает дом за городом, наши все будут. Музыка, шашлыки, куча пьяных и обдолбанных идиотов — классика.
— Звучит ужасно заманчиво. Но завтра же понедельник?
— Ну вот и отлично, — спокойно кивнул он, игнорируя вопрос, будто она уже согласилась.
Саша фыркнула и поставила чашку на стол.
— Я не сказала «да».
— Но и «нет» тоже не сказала.
Он смотрел на неё с той самой лёгкой улыбкой, от которой ей всегда становилось подозрительно тепло внутри. Будто заранее знал, что сумеет уговорить.
— Не люблю большие компании, — призналась Суровая тише.
— Я знаю.
— Тогда зачем зовёшь?
Он ненадолго замолчал, словно сам удивился собственному ответу.
— Потому что хочу, чтобы ты была рядом.
Сказано это было так просто, без привычной насмешки или игры, что девушка даже растерялась. Сердце почему-то сбилось с ритма.
Он, кажется, тоже понял, что сказал слишком честно, поэтому быстро отвёл взгляд и усмехнулся:
— К тому же без тебя нам там станет совсем скучно.
Она смотрела на него ещё пару секунд, пытаясь скрыть улыбку.
— А если я опять напьюсь?
Он лениво пожал плечами.
— Значит, снова понесу тебя домой. Мне уже не привыкать.
__________________
Кислов ждал её уже добрых 2 часа, за которые он успел подняться домой, сходить в душ и переодеться.
Сначала это даже забавляло. Он сидел на тумбе, листал переписки, отвечал друзьям, иногда лениво поглядывал в сторону комнаты, откуда доносился шум. Потом начал каждые две минуты смотреть на время. А теперь уже просто стоял у двери, натягивая рукава толстовки и раздражённо выдыхая.
— Ты там уснула? — крикнул он.
— Почти! — донеслось из комнаты. — Я не могу выбрать, что надеть!
Кудрявый тихо усмехнулся.
— Локон будет слишком пьян, чтобы оценить твой образ!
— Я не для Локона одеваюсь!
После этих слов в квартире стало подозрительно тихо. Он замер на секунду, сам не понимая почему. А потом быстро отвёл взгляд, будто эта фраза задела что-то внутри сильнее, чем должна была.
С улицы раздался автомобильный сигнал. Телефон в его руке тут же завибрировал.
Гендос:
- Мы уже под подъездом. Если через пять минут вас не будет — поднимаемся.
Киса закатил глаза и направился к её комнате.
— Всё, нас уже ждут. Эти идиоты реально сейчас сюда придут.
— Не заходи! — сразу предупредила она.
— Почему? Ты там что, закладки прячешь?
— Просто не заходи!
Кислов всё равно приоткрыл дверь — ровно настолько, чтобы увидеть её.
И пожалел.
Потому что после этого нормально думать стало невозможно. Она стояла перед зеркалом босиком, поправляя волосы. Простое тёмное платье открывало плечи, на шее блестела тонкая цепочка, а в глазах читалось знакомое раздражение вперемешку с волнением.
Суровая подняла взгляд и сразу заметила его выражение лица.
— Что?
Он слишком долго молчал.
Настолько, что она даже начала смущаться.
— Ничего, — наконец хрипло ответил он, отводя глаза. — Просто... ты красивая. – Сказал и сам будто удивился собственной честности.
Саша тоже замерла.
Без привычных шуток, без подколов — просто «красивая».
В груди у неё что-то предательски сжалось.
— Ты сейчас специально это сказал, чтобы я быстрее собралась? — тихо спросила она, пытаясь скрыть улыбку.
Он усмехнулся и опёрся плечом о дверной косяк.
— Нет. Если бы я хотел тебя поторопить, я бы сказал, что Зуев уже начинает ненавидеть нас обоих.
С улицы снова посигналили, словно подтверждая слова кареглазого.
— О, вот. Слышишь? Началось.
Она рассмеялась, качая головой, а потом быстро схватила сумку.
Когда она проходила мимо него к выходу, их плечи случайно соприкоснулись — совсем мимолётно, но этого хватило, чтобы между ними снова повисло что-то странное, тёплое и пока ещё непонятное обоим.
Он молча открыл перед ней дверь. И впервые за долгое время подумал, что ему начинает нравиться ждать кого-то так сильно.
На улице было прохладно после дождя. Воздух пах мокрым асфальтом и осенней сыростью, а окна припаркованной у подъезда машины уже запотели изнутри от смеха и громкой музыки.
Как только они сели в машину, послышался облегченный крик.
— Наконец-то! — простонал Гена. — Мы уже думали, вы там семью создаёте.
— Заткнись, — лениво бросил кудрявый, довольствуясь своим положением спереди.
Саша только закатила глаза и села назад, сразу сталкиваясь взглядом с Ритой. Та замерла буквально на секунду, а потом широко улыбнулась.
— Саня-я... – протянула она – ты выглядишь просто нереально.
Девушка смущённо усмехнулась:
— Да перестань.
— Нет, серьёзно! — подруга сразу придвинулась ближе, разглядывая её макияж и платье. — Ты чего такая красивая сегодня?
С переднего сиденья послышалось тихое:
— Я ей то же самое сказал.
Суровая мгновенно подняла глаза на него через зеркало заднего вида.
Он сидел вполоборота, лениво опираясь локтем о дверь, и смотрел на неё с едва заметной улыбкой.
Сердце почему-то снова сбилось с ритма.
— О-о-о, — довольно протянула подруга, моментально уловив этот взгляд между ними. — Так вот почему вы опоздали.
— Мы не опоздали, — сразу отрезала Саша.
— Конечно. Просто кое-кто выбирал платье три часа.
— Предатель.
Все рассмеялись.
Машина наконец тронулась с места, плавно выезжая со двора. Из колонок громко играл какой-то старый трек, который знали все — настолько, что через минуту уже половина машины подпевала припеву.
Город за окнами медленно растворялся в огнях. Мокрые дороги отражали фонари длинными золотыми полосами, редкие прохожие прятались под зонтами, а внутри машины было шумно, тесно и удивительно уютно.
Кислов что-то эмоционально рассказывал Зуеву, а Цветаева снимала всех на видео, периодически смеясь.
– Ты как? – повернулась Саша к подруге.
– Нормально, Сань. Я просто уже устала понимать его. Думаю, что это конец. – облегченно выдохнула она. – Давай не об этом, ладно?
Музыка играла слишком громко, друзья спорили и смеялись одновременно, кто-то уже открывал газировку, а внутри у Саши было странное ощущение — будто именно такие вечера потом вспоминаются дольше всего.
Когда тебе шестнадцать, впереди ночь, рядом люди, с которыми легко дышать, и человек напротив смотрит на тебя чуть дольше, чем должен.
____________________
Дом за городом был шумным ещё с порога. Музыка гремела так громко, что дрожали стёкла, в гостиной уже кто-то танцевал прямо с бутылкой в руках, а кухня была забита людьми, смехом и запахом сигарет, алкоголя и сладких духов.
Вечеринка становилась громче с каждым часом.
К полуночи дом уже дрожал от музыки и чужих голосов. На кухне кто-то пролил алкоголь и липкий пол прилипал к подошвам, в гостиной орали слова старых песен, во дворе курили, смеялись и спорили так громко, будто никто не собирался доживать до утра.
Ваня был рядом почти весь вечер — то приносил ей новый стакан с алкоголем, то наклонялся к самому уху, чтобы она услышала его сквозь музыку. Иногда их руки случайно сталкивались, и от этих коротких касаний внутри становилось слишком тепло.
В какой-то момент они сидели вдвоём на ступеньках заднего двора. Над головой мигали гирлянды, вокруг стоял запах мокрой травы и сигаретного дыма.
— Ты сегодня какая-то тихая, — сказал он, лениво глядя на неё.
— А ты слишком много на меня смотришь.
Он усмехнулся:
— Может, мне нравится.
И сердце у неё тогда сжалось так сильно и сладко, что стало страшно.
Саша почти позволила себе поверить, что рядом с ним может быть спокойно.
Почти.
– Кисуль, пойдем покурим? – показался пьяный Зуев.
- Ведьма, я на пять минут, не скучай.
Саша лишь пожала плечами. Рита подскочила к ней тут же. Она разговаривала с подругой, слушала чьи-то пьяные истории, смеялась через силу. Но когда он вернулся спустя полчаса, что-то внутри неё напряглось сразу.
Даже ещё до того, как она поняла почему.
Его взгляд был другим.
Расфокусированным. Тяжёлым. Слишком стеклянным.
Он сел рядом и медленно провёл ладонью по лицу.
— Ты в порядке? — тихо спросила она.
Он посмотрел на неё и усмехнулся странной, чужой улыбкой.
— Более чем.
Она почувствовала, как внутри всё мгновенно похолодело. Зрачки. А Кислов не мог, не заметить, насколько внимательно она вгляделась в его глаза.
– Вань, ты опять?.. – тихо пробормотала она.
— Господи, только не начинай, — устало протянул он. — Все отдыхают.
Это «все» ударило её неожиданно сильно.
Так отец всегда оправдывал всё, что делал.
«Все пьют».
«Все злятся».
«Все иногда срываются».
Она резко поставила стакан на ступень.
— Я домой поеду.
Он поднял на неё глаза, и в его взгляде впервые мелькнуло раздражение.
— Из-за такой фигни?
— Для меня это не фигня.
Она поднялась с дивана, чувствуя, как начинает дрожать всё внутри. Музыка вокруг вдруг стала невыносимо громкой. Чужой смех — противным. Воздух — тяжёлым.
Она уже сделала шаг к выходу, когда он резко схватил её за запястье.
Сильно.
Слишком.
Боль вспыхнула мгновенно.
— Да стой ты! — раздражённо бросил он, дёрнув её обратно к себе.
И в эту секунду что-то внутри неё сломалось.
Не из-за боли.
Из-за того, как резко потемнело в голове от воспоминаний.
Мама на кухне с красными глазами.
Грохот разбитой тарелки.
Тяжёлые шаги по коридору.
Мужская рука, сжатая слишком сильно.
И вечное: «Не драматизируй».
Она посмотрела на его пальцы на своём запястье и почувствовала настоящий страх.
Животный.
Такой, от которого начинает не хватать воздуха.
— Отпусти меня, — тихо сказала она.
Он будто не сразу понял её тон.
— Ты сейчас серьёзно устраиваешь сцену из-за...— она не дала договорить.
– Отпусти!
Голос сорвался. Несколько человек рядом обернулись.
Он наконец разжал пальцы, растерянно глядя на неё, но было уже поздно. На её коже быстро проступал красный след.
Она отступила назад, прижимая руку к груди, и глаза у неё были не злые.
Испуганные.
Это напугало его сильнее всего.
— Я не... — начал он хрипло.
— Нет, — перебила она, качая головой. — Молчи.
У неё дрожали губы. — Я не хочу снова через это проходить.
Он смотрел на неё молча.
А она будто больше не видела перед собой его. Только собственное детство.
Музыка продолжала греметь где-то в доме, люди смеялись, кто-то кричал во дворе, но между ними будто образовалась страшная тишина.
Он стоял неподвижно.
Абсолютно трезвый теперь.
Потому что впервые видел, как человек может смотреть на тебя одновременно с болью, страхом и окончательно разбитым доверием.
Она развернулась раньше, чем он успел что-то сказать. Просто не могла больше стоять рядом. В груди всё дрожало так сильно, будто сердце пыталось вырваться наружу. Она быстро прошла через гостиную, где всё ещё гремела музыка, кто-то смеялся, танцевал, кричал что-то пьяное и бессмысленное. Никто даже не заметил, что у неё трясутся руки.
Кроме него.
— Подожди, — хрипло бросил он ей вслед.
Она не остановилась. Тогда он пошёл за ней. На улице было холодно. Влажный ночной воздух ударил в лицо сразу, но легче не стало. Она обняла себя руками и быстро спустилась с крыльца, чувствуя, как подступают слёзы — злые, жгучие, унизительные.
— Да остановись ты! — голос его прозвучал уже ближе.
Саша резко обернулась.
— Не подходи ко мне.
Он замер. Впервые за всё время она увидела на его лице не раздражение и не самоуверенность.
Растерянность.
Настоящую.
— Я не хотел сделать тебе больно, — тихо сказал он.
— Но сделал.
Эти два слова прозвучали так спокойно, что ему стало страшнее, чем от любого крика.
Он провёл рукой по лицу, тяжело выдыхая. Кажется, его начинало накрывать осознанием.
Не вечеринки.
Не наркота.
Не ссоры.
Её взгляда.
Того, как она отшатнулась от него.
Будто от опасности.
— Я не твой отец, — сказал он глухо.
Она нервно усмехнулась, и в этом смехе было столько боли, что он едва выдержал.
— Все так говорят в начале.
Тишина между ними стала тяжёлой.
Где-то за домом всё ещё орала музыка. В окнах мигал свет гирлянд. Кто-то громко смеялся, хлопнула дверь машины. Мир продолжал жить, пока у неё внутри рушилось что-то очень хрупкое.
Он медленно подошёл ближе, но теперь осторожно. Так, будто боялся спугнуть её ещё сильнее.
— Посмотри на меня, пожалуйста.
Она не хотела.
Но всё же подняла глаза.
И пожалела.
Потому что он выглядел разбитым.
Не пьяным. Не злым.
Разбитым.
— Я правда не хотел... — голос у него сел. — Когда ты начала уходить, у меня просто... я не знаю. Всё будто резко сорвало.
Она молчала.
Он опустил взгляд на её руку. На красный след от собственных пальцев. И его лицо изменилось. Будто только сейчас до конца дошло, что именно он сделал.
— Блять... — почти беззвучно выдохнул он.
Впервые в жизни ему стало противно от самого себя.
Она заметила это.
И именно это было хуже всего. Потому что часть неё всё ещё хотела подойти ближе. Успокоить его. Сказать, что всё нормально.
Как мама всегда успокаивала отца.
Эта мысль ударила её резко, почти физически.
Она отступила ещё на шаг.
— Видишь? — тихо сказала она. — Вот поэтому мне страшно.– Он поднял на неё глаза. — Я уже начинаю искать тебе оправдания.
После этих слов он будто перестал дышать. Дождь снова начал моросить — мелко, холодно. Она стояла под этим дождём с дрожащими губами и взглядом человека, который больше всего на свете боится повторить чужую судьбу. А он впервые понял, что может потерять её ещё до того, как успел по-настоящему получить.