17
Я была дома в 11 ровно. Ни минутой позже.
Ключ повернулся в замке, дверь открылась, я шагнула в прихожую. Скинула кеды, повесила рюкзак на крючок. В квартире было тихо. Слишком тихо. Так тихо бывает только перед бурей. Или после.
Я сразу поняла — они ссорились. Не просто разговаривали на повышенных тонах, а именно ссорились. По-настоящему. Я чувствовала это по воздуху — спёртому, тяжёлому, будто кто-то выключил вентиляцию. В коридоре пахло остывшим чаем и напряжением.
Я заглянула на кухню. Мама сидела за столом, обхватив кружку с остывшим чаем обеими руками. Папа стоял у окна, спиной ко мне, смотрел в темноту. На полу у стены валялась разбитая кружка — та, с синими цветами, которую мама любила больше всего. Осколки разлетелись по всему углу. На столе — перевёрнутая сахарница, сахар рассыпан по скатерти.
Я уже предполагала — они поссорились, и я сейчас буду ни за что получать.
— Я пришла, — сказала я тихо.
Мама подняла голову. Глаза красные, опухшие — она плакала. Лицо уставшее, будто из него выкачали все силы.
— Где ты была? — спросила она. Голос ровный, холодный.
— В кино. Я же сказала.
— До одиннадцати?
— Да. Я же сказала, что до одиннадцати.
— А где ты была с восьми до одиннадцати? Фильм идёт полтора часа. Остальное время где?
— Мы гуляли. На набережной.
— С кем? — папа повернулся от окна.
— С Аней, Филом, Ксюшей и Олегом.
— Шляешься до ночи с компанией, уроки не делаешь, вечно в телефоне, — папа повысил голос. — Ты вообще думаешь о будущем?
— Я всё сделала. Вчера. И сегодня утром.
— Утром ты спала! — закричала мама, вскакивая со стула. — Я заходила в комнату! Ты валялась в кровати до двенадцати! Ничего не делала! Только в своём телефоне!
— Я устала. У меня была бессонница.
— Бессонница? — мама усмехнулась. — От чего бессонница? От того, что целыми днями в тик-токе сидишь? От того, что уроки забросила? От того, что с ума по этому Олегу сошла?
— Я не сходила с ума, — сказала я. — Мы просто друзья.
— Друзья? — папа шагнул ко мне. — Ты врёшь! Мы видели, как ты на него смотришь! Мы не слепые!
— Вы следите за мной? — я почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Мы волнуемся! — закричала мама. — Ты поздно приходишь, никого не слушаешь, огрызаешься, думаешь, что ты уже взрослая!
— Я и не огрызаюсь!
— Огрызаешься! — папа стукнул кулаком по столу. Сахарница подпрыгнула, сахар посыпался на пол. — Ты стала дерзкой, наглой, никого не уважаешь!
— Я уважаю! Но вы меня не слышите!
— Не смей так с отцом разговаривать! — мама схватила со стола салфетницу и швырнула в стену. Салфетки разлетелись по кухне, как белые птицы.
— А как с ним разговаривать? — я не отступила. — Он орёт, ты орёшь, я вообще ничего не сделала, а виновата почему-то я!
— Ты — наша дочь! — закричал папа. — Ты всегда за нас в ответе!
— Ничего я не понимаю! Я не виновата в том, что вы поссорились! Я не виновата, что у вас проблемы на работе! Я не виновата, что вы устаёте! Я этого не выбирала!
Мама схватила кружку с остывшим чаем и швырнула её в мою сторону. Кружка пролетела мимо, ударилась о стену в коридоре и разбилась на тысячу осколков. Я вздрогнула, но не отступила.
— Ты нас доведёшь! — закричала мама. — Ты нас в могилу сведёшь!
— Я ничего не делаю! — закричала я в ответ. — Я учусь, я не пью, не курю, не гуляю ночами! Я делаю уроки, я слушаюсь, а вы всё равно недовольны!
— Ты слушаешься? — папа усмехнулся. — Ты вообще нас не слышишь!
— Это вы меня не слышите! Это вы меня не видите! Вы заняты только своими разборками!
— Не смей! — папа схватил со стола тарелку — грязную, с остатками ужина — и запустил в стену рядом со мной. Тарелка разлетелась на осколки. Я почувствовала, как один осколок чиркнул по моей щеке. Кровь? Нет. Только царапина. Но я не подала вида.
— Вы больные? — я смотрела на них. — Вы совсем с ума сошли?
— Это ты сошла с ума! — мама шагнула ко мне. — Ты думаешь, если мы переехали, всё стало просто? Ты думаешь, нам легко? Мы для тебя стараемся, а ты...
— А я что? — мой голос сорвался. — Я вообще не просила переезжать! Меня никто не спрашивал! Я просто встала и поехала в какой-то Реутов, к чужим людям, в чужую школу, потому что ВЫ ТАК РЕШИЛИ!
В кухне повисла тишина. Гулкая. Звенящая. Папа тяжело дышал. Мама стояла с дрожащими руками. На полу — осколки кружки, тарелки, салфетки, сахар. На стене — пятна от чая.
— Иди в свою комнату, — сказал папа тихо. Сквозь зубы. — Иди. Пока я тебя не...
— Что? — я смотрела ему в глаза. — Ударишь? Дома? Так ты только на посуду храбрый.
Папа сделал шаг ко мне. Мама перехватила его за руку.
— Не надо, — сказала она. — Не надо.
— Иди, — повторил папа. — Пожалуйста. Иди.
— Уже иду, — сказала я.
Я развернулась и пошла в свою комнату. По коридору. Мимо осколков разбитой кружки. Мимо салфеток, разбросанных по полу. Не плакала. Не обернулась. Зашла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к стене.
Сердце колотилось как бешеное. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Села на кровать. Положила руки на колени.
Щека горела там, где осколок чиркнул по коже. Я провела пальцами — сухо. Не кровит. Просто красная полоска.
Телефон завибрировал. Аня написала в общий чат: «Ну как, все дошли?»
Фил: «Да».
Ксюша: «Да».
Олег: «Да».
Я: «Да».
Аня: «Ника, ты чего такая краткая?»
Я: «Устала».
Аня: «Понятно. Спокойной ночи, обезьяны».
Фил скинул смайлик с бананом. Ксюша — сердечко. Олег — точку. Я — ничего.
Я отложила телефон. Легла на кровать. Смотрела в потолок.
Белый. Пустой. Без трещин.
За стеной было тихо. Прокудины уже спали. Никто не орал. Никто не швырялся посудой.
Я закрыла глаза. По щеке стекла слеза. Потом ещё одна. Потом я уже не считала.
Завтра будет новый день. И я буду в нём жить. Потому что деваться некуда.
Всю ночь я лежала и думала.
Смотрела в потолок. Белый. Пустой. Без трещин. В Москве над кроватью была трещина в форме Австралии. Я любила на неё смотреть, когда не могла уснуть. Представляла, что лечу над океаном. Здесь не над чем было летать. Только белая пустота и мысли, которые грызли изнутри.
Я слышала, как родители разошлись по комнатам. Как хлопнула дверь в их спальне. Как мама всхлипывала — тихо, приглушённо, в подушку. Как папа не сказал ни слова. Потом всё стихло.
А я лежала и думала.
О том, как осколок кружки чиркнул по моей щеке. О том, как мама швырнула салфетницу. Как папа запустил тарелку в стену. Как они смотрели на меня — будто я была не дочь, а враг. Чужой человек, который пришёл разрушить их жизнь.
Я не спала. Ворочалась с боку на бок. Смотрела на телефон — там было тихо. Все спали. Даже Аня, которая обычно сидела до двух ночи, молчала. Я не писала никому. Не хотела, чтобы они знали. Не хотела, чтобы Аня снова меня успокаивала. Не хотела, чтобы Ксюша думала, что я слабая. Не хотела, чтобы Олег... не знала, чего я не хотела от Олега. Просто не хотела.
В четыре утра я перестала пытаться уснуть.
Просто лежала и смотрела, как за окном медленно светлеет небо. Сначала чёрное. Потом тёмно-синее. Потом серое. Потом — первые лучи солнца пробились сквозь шторы, и я поняла, что ночь кончилась. А вместе с ней кончилось и моё терпение.
В пять часов утра я села на кровати.
Голова была тяжёлой, глаза слипались, но внутри горело что-то — не злость, не обида, не страх. Какое-то холодное, спокойное решение. Я не знала, куда иду. Но знала, что не могу оставаться в этой квартире ни минутой дольше.
Я встала. Подошла к шкафу. Надела чёрные велосипедки — короткие, удобные, в которых я чувствовала себя почти невидимой. Сверху — чёрное худи, мягкое, большое, с капюшоном. Волосы собрала в небрежный пучок на макушке — кое-как, не глядя, просто чтобы не мешали. На ноги — чёрные форсы, почти новые.
В зеркало я смотрела мельком. Бледное лицо, круги под глазами, красная полоска на щеке от осколка. Ничего. Сойдёт.
Телефон — в карман худи. Ключи — туда же. Наушники в уши
Я вышла из комнаты. В коридоре было темно. В квартире пахло вчерашней ссорой — чаем, сахаром и какой-то горечью, которую я не могла объяснить. Я прошла мимо кухни. На полу всё ещё лежали осколки. Мама не убрала. Папа не убрала. Я — тем более.
Я тихо открыла входную дверь — так, чтобы не скрипнула. Шагнула на лестничную площадку. Закрыла за собой. Не обернулась.
В подъезде было пусто и тихо. Лифт приехал сразу. Я нажала кнопку первого этажа, и двери закрылись. Внутри пахло металлом и пылью. На стене кто-то нарисовал сердечко маркером. Рядом — чьё-то имя. Я не запомнила какое.
На первом этаже я вышла. Толкнула дверь подъезда.
Утро встретило меня холодом.
Сентябрь. Пять часов. Солнце только вставало, и воздух был сырым, почти прозрачным. На деревьях висели последние жёлтые листья. Воробьи ещё не проснулись. Во дворе ни души. Только фонари горели тусклым жёлтым светом, и тени от качелей лежали на асфальте длинными чёрными полосами.
Я сделала глубокий вдох. Грудь наполнилась прохладой, и внутри что-то щёлкнуло — будто замок открылся. Я не знала, куда иду. Просто пошла. Вперёд. К парку. К набережной. Туда, где можно было смотреть на воду и не думать ни о чём.
Я гуляла два часа.
Не спешила. Просто ходила по пустым улицам, смотрела на просыпающийся город. Сначала парк. Потом набережная. Потом дворы. Потом снова парк.
Я села на скамейку у реки, смотрела на воду. Река была тёмной, почти чёрной. Фонари отражались в ней жёлтыми полосками. Где-то на другом берегу залаяла собака. Потом стихло.
Я достала наушники, надела. Включила музыку — ту самую, грустную, под которую хочется смотреть в окно и ни о чём не думать. Закрыла глаза. В голове было пусто. И это было хорошо.
В семь часов я вернулась домой.
Потому что надо было идти в школу. Потому что если я не пойду — будет ещё один скандал. А я не хотела скандала. Я хотела тишины. Хотя бы на несколько часов.
Я зашла в квартиру. Всё ещё было тихо. Родители, наверное, спали — или делали вид, что спят. Осколки на кухне лежали нетронутыми. Я прошла мимо, не глядя.
В своей комнате я сняла чёрное худи, повесила на спинку стула. Сняла чёрные форсы, поставила у двери. Подошла к шкафу.
В школу надо было выглядеть нормально. Не так, как будто я не спала всю ночь и плакала в подушку.
Я надела юбку. Чёрную, не длинную и не короткую — самую обычную, чуть выше колена. Сверху — свитшот. Серый, мягкий, с длинными рукавами, которые закрывали ладони почти до пальцев. На ноги — белые чистые кроссовки. Не вансы, не форсы, а кроссовки — удобные, лёгкие, которые я купила ещё в Москве и почти не носила. Сегодня они подошли идеально.
Волосы я распустила. Пучок был слишком небрежным даже для меня. Провела расчёской несколько раз, поправила пряди. В зеркало посмотрела внимательнее. Круги под глазами — ничего не поделать. Красная полоска на щеке — почти не заметна, если не присматриваться. Тональный крем, консилер, чуть-чуть туши.
Я не красилась для кого-то. Я красилась, чтобы не выглядеть так, как я себя чувствовала.
Рюкзак — чёрный, старый, московский. Я повесила его на плечо. Проверила, что там есть телефон, зарядка, тетради , пенал.
Я вышла из комнаты. В коридоре было тихо. Родители не вышли. Не сказали ни слова. Может, спали. Может, не хотели со мной разговаривать. Может, я для них перестала существовать.
Я надела кроссовки, открыла дверь и вышла. Закрыла за собой. Не обернулась.
В подъезде было пусто. Лифт приехал быстро. Я нажала кнопку первого этажа.
На улице было уже тепло. Солнце поднялось выше, и утренний холод сменился приятной свежестью. Я шла в школу не спеша. Не хотелось никуда спешить. Не хотелось никого видеть. Но надо было.
Я зашла в школу. Поднялась на второй этаж. Открыла дверь класса.
Там уже были ребята. Аня сидела на своём месте с огромным стаканом кофе. Фил крутил кубик Рубика, сидя на подоконнике. Ксюша стояла у доски, что-то писала мелом — наверное, домашку по математике, которую забыли сдать вчера.
Олег сидел на своём месте — на последней парте у окна. В наушниках. Смотрел в окно.
Я прошла на своё место, села. Аня повернулась ко мне.
— Ты чего такая? — спросила она.
— Какая? — спросила я.
— Бледная. Грустная. Не выспалась?
— Не выспалась.
— Опять не спала?
— Ага.
Аня хотела спросить ещё что-то, но я покачала головой.
— Не сейчас, — сказала я.
— Ладно, — вздохнула Аня. — Потом расскажешь.
Она не стала давить. За это я её и любила.
Ксюша подошла ко мне.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответила я.
— Ты красивая сегодня. Юбка, свитшот... необычно.
— Спасибо, — сказала я.
— Только под глазами синяки. Не спала?
— Не спала.
— А мы вчера хорошо погуляли, — сказала Ксюша. — Жалко, что ты рано ушла.
— Мне надо было домой, — сказала я.
— Родители? — спросила Ксюша.
— Родители, — ответила я.
Ксюша кивнула, ничего не сказала. Отошла к своему месту. Села за парту передо мной.
Я посмотрела на Олега. Он сидел, смотрел в окно. Наушники в ушах. Может, он слушал музыку. Может, просто делал вид, что не слышит никого.
Я хотела, чтобы он посмотрел на меня. И боялась, что он посмотрит.
Прозвенел звонок.
Школьный день был довольно интересным.
Ксюша пыталась привлечь внимание Олега.
Она делала это разными способами — то громко смеялась над шутками Фила, хотя обычно её смех был тихим и сдержанным. То поправляла волосы, когда Олег смотрел в её сторону. То наклонялась к нему на переменах, что-то спрашивала, заглядывала в глаза. То случайно касалась его плеча, когда проходила мимо его парты. То на уроке литературы громко ответила на вопрос учительницы — специально, чтобы он услышал, какая она умная. Я видела всё это. Весь класс, наверное, видел. Но Олег, кажется, не замечал. Или делал вид, что не замечает.
Мне было без разницы. Правда. Я смотрела на её попытки и чувствовала... ничего. Не ревность, не злость, не обиду. Просто усталость. Такую глубокую, что хотелось закрыть глаза и не открывать до конца дня.
— Ты смотришь, — шепнула Аня на большой перемене, когда мы стояли у окна.
— На что? — спросила я.
— На Ксюшу. И на Олега.
— Я просто смотрю.
— Ты смотришь так, будто фильм про чужую жизнь.
— Так и есть, — сказала я. — Это чужая жизнь.
Аня посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала.
На уроке биологии Ксюша села рядом с Олегом. Обычно она сидела впереди, но сегодня её место было занято — какая-то девочка из параллельного класса пришла на замену. Или не занято. Может, Ксюша просто захотела сесть рядом. Она положила тетрадь на его парту, улыбнулась, спросила что-то про домашнее задание. Олег ответил односложно, не глядя на неё. Ксюша не отставала — достала ручку, поправила волосы, наклонилась ближе, будто хотела что-то показать в учебнике. Я смотрела на это со своего места и чувствовала, как внутри всё сжимается. Не от ревности. От понимания. Она старается. А он не видит.
— Ника, ты запиши, — сказала Аня, толкнув меня локтем. — Училка спросит.
— Я запишу, — ответила я и взяла ручку.
Но записывать было нечего. Я всё равно не слушала.
На последнем уроке, перед звонком, Ксюша подошла к Олегу и что-то сказала. Я не слышала что. Он кивнул. Она улыбнулась. Я отвернулась.
Мне было без разницы. Ведь лишний взгляд в его сторону был бы скандалом. Не с Ксюшей. С собой. Потому что если бы я посмотрела на него чуть дольше обычного — я бы снова начала думать. А думать было нельзя. Я обещала. Себе. Ей. Всем.
После уроков мы вышли из школы. Аня и Фил ушли вперёд, спорили о чём-то. Ксюша догнала Олега и пошла рядом. Я шла сзади. Не одна — сзади шли и другие одноклассники, но мне казалось, что я одна.
— Ты сегодня домой? — спросил Олег, обернувшись.
Я удивилась. Он редко ко мне обращался.
— Да, — ответила я.
— Идём вместе? Мы же соседи.
— Иди, — сказала Ксюша. — Я тут подожду Фила, он обещал показать что-то на планшете.
Олег посмотрел на меня. Я посмотрела на него.
— Идём, — сказала я.
Мы пошли. Молча. Он — рядом, я — рядом. Не впереди, не сзади. Рядом.
— Ты сегодня какая-то, — сказал он.
— Какая?
— Уставшая. Бледная. Не спала?
— Не спала.
— Из-за чего?
— Так. Мысли.
Он не стал спрашивать. Просто кивнул.
Мы прошли мимо парка. Мимо лавочек, на которых мы сидели вчера. Мимо фонарей, которые ещё не горели.
— Ксюша сегодня старалась, — сказала я.
— В каком смысле?
— Привлечь твоё внимание.
Олег пожал плечами.
— Она всегда старается.
— А ты не замечаешь.
— Замечаю. Просто... она не в моём вкусе.
Я промолчала.
— А кто в твоём вкусе? — спросила я.
Олег посмотрел на меня. Долго.
— Ещё не понял, — сказал он.
Я отвела взгляд.
— Ладно, — сказала я. — Мне пора.
— Мы пришли, — сказал он.
Мы стояли у подъезда. Я не заметила, как дошли.
— Пока, — сказал он.
— Пока, — ответила я.
Я зашла в подъезд. Он — следом. Лифт. Площадка. Дверь.
— Ника, — сказал он перед тем, как закрыть свою дверь.
— Что?
— Ты красивая сегодня. Даже без косметики.
Он зашёл в квартиру. Я стояла в коридоре, смотрела на закрытую дверь.
— Наверное, мне повезло, — сказала я тихо.
Но голос прозвучал пусто.
Я зашла домой. В квартире было тихо. Родители ещё не вернулись с работы. Осколки на кухне исчезли — кто-то убрал. Стол был чистым. На стене — пятна от чая. Их не отмыли.
Я прошла в свою комнату, закрыла дверь, села на кровать.
Всю ночь я лежала и думала. В пять утра вышла на улицу. В семь вернулась. Пошла в школу. Весь день смотрела, как Ксюша пытается привлечь внимание Олега. И мне было без разницы. Потому что лишний взгляд в его сторону был бы скандалом. Не с Ксюшей. С собой.
Я легла на кровать и закрыла глаза.
Телефон завибрировал. Аня написала в общий чат: «Ну что, обезьяны, завтра в школу?»
Фил: «Всегда».
Ксюша: «Да».
Олег: «Да».
Я: «Да».
Аня: «Ника, ты жива?»
Я: «Жива».
Аня: «Точно?»
Я: «Точно».
Аня: «Ладно. Спокойной ночи».
Я отложила телефон. Смотрела в потолок. Белый. Пустой.
Я обещала Ксюше. Я обещала себе. Я не буду смотреть. Не буду думать. Не буду чувствовать.
Но когда Олег сказал, что я красивая даже без косметики — внутри что-то дрогнуло. И это было страшнее, чем если бы я ничего не почувствовала.