Королева Квинса

Майкл
София. Смущенная. как же это... непереносимо мило. Розовый румянец, словно кто-то кисточкой нежно провел по ее щекам, глаза, скромно опущенные в пол, и эта легкая, чуть опущенная улыбка, от которой у меня внутри буквально что-то щелкает. Мой мозг, обычно работающий как часы, в такие моменты просто кричит: «Чувак, извини, но я остановился! Мне нужна перезагрузка!» Это зрелище – чистейший восторг, я готов смотреть на это вечно.

Но. Есть одно огромное, жирное, мозолящее «НО».
Она смутилась. Из-за. Слов. Джейка.
Того самого Джейка, который до сих пор валяется на полу, где я его благополучно оставил, утопая в нирване от ее улыбки. И это, честно говоря, не просто «мне не нравилось». Это бесило до скрипа зубов.

А об этом «ИншаАллахе» надо сказать отдельно. Джейк, выдает это слово. И, что самое шокирующее, произносит его абсолютно к месту! Мой мозг буквально завис, пытаясь сопоставить два несовместимых факта: Джейка и глубокое знание исламской культуры. Похоже, у меня теперь есть не только конкурент по красоте, но и по тайным знаниям.

В этот момент двери распахнулись, и ввалилась вся женская делегация – София, Эми, Лили – и, как по заказу, Саид.
София, с ее обычно невозмутимым лицом, объявила: «Он пришел принести аптечку».
Я посмотрел на нее. Потом на Саида, который стоял с видом человека, пришедшего спасать мир, но без аптечки в руках. Ну-ну. Верим на все сто процентов. Так я и поверил, что этот парень притащился сюда через полгорода, чтобы ЗАРАНЕЕ принести аптечку, когда до выставки еще минимум неделя.
Я знал правду. Все знали правду. Саид приперся сюда ради Эми.

Между ними была не просто «странная связь». Между ними была электрическая дуга, которая могла бы питать небольшой город. Мои Хогвартс-наблюдения никогда не подводили.

Пока я наблюдал за приближением это компашки, Саид, не меняя своего каменного лица, вдруг бросил взгляд на Джейка, который все еще лежал на полу, как брошенный манекен.
— Почему помидорка валяется? — спросил он с невозмутимым видом.
— А? — это все, что я смог выдавить.

Саид, вместо ответа, подошел ближе и... аккуратненько так, кончиком ботинка, ткнул Джейка в ногу. Это было не агрессивно, скорее как проверка, не сгнил ли еще овощ.
— Чудик, — констатировал Саид, глядя на Джейка как на диковинное насекомое. — Жив?

Джейк, словно в него вдохнули новую жизнь, тут же вскочил, отряхиваясь и пытаясь придать себе хоть какой-то вид.
— Я... я это... у-упал, — пробормотал он, явно потерянный во времени и пространстве.
Саид посмотрел на него строго, с выражением «ну-ну, рассказывай». Я не удержался и усмехнулся. Мой внутренний Майкл потирает руки: «Ну хоть что-то хорошее сегодня! Джейка теперь официально считают чудиком еще больше».

— Сомнительно, но окей, — с легкой улыбкой произнесла Эми, глядя на Джейка.

Стоило Саиду перевести взгляд с Джейка на Эми, как вся его показная строгость и суровость испарились, словно их и не было. На его лице расцвела такая мягкая, нежная улыбка, что я почти почувствовал себя свидетелем какой-то сказки. Ну, Саид, ну красавец. Маску хоть придерживай.

И тут меня осенило! Точно! Я же совершенно забыл! Мои хомячки! Купер и Бонни! Я целый день не заходил к ним! Они, наверное, уже проголодались до такой степени, что начали планировать побег из клетки. В отличие от этих любовных драм, мои грызуны требуют еды без лишних вопросов и смущенных взглядов.

Я посмотрел на Софию, которая стояла рядом с Саидом, и непроизвольно улыбнулся.
София, заметив, что я пялюсь и улыбаюсь, явно смутившись моей странной улыбке, выгнула бровь. Она явно ждала объяснений.

— Раз сегодня все закончили, могу я пойти? Купер и Бонни не простят меня, если я и сегодня не приду! — Мои хомячки — моя отмазка. И идеальная.

София усмехнулась, поправляя свой идеально лежащий хиджаб.
— Конечно, — улыбнулась она.

***
Сбежав из этого эмоционального взрыва, я несся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Лифт, как всегда, объявил себя вне зоны действия сети, так что мои ноги, привыкшие к такому ритму, сами несли меня к заветной двери. Каждая ступенька отдаляла меня от любовных драм и приближала к спасению – моей маленькой студии. Моему убежищу. Месту, где я – это просто я. Там меня ждали холсты, кисти, запахи краски и, конечно, Купер с Бонни.

Наконец, я долетел до своего этажа. Из последних сил повернул к двери и... она была приоткрыта.
Мой мозг, привыкший к постоянным анализам и подмечаниям деталей, тут же выдал тревожный сигнал. Я всегда прятал запасной ключ под горшком с кактусом на подоконнике в подъезде. Поднял его – ключа нет. Сердце упало куда-то в район желудка. Значит, кто-то залез. Воры? Мое воображение тут же нарисовало картины разгромленной студии, украденных работ, разбитых ваз с кистями...

Медленно, сжимая кулаки, я толкнул дверь и шагнул внутрь, готовясь к худшему.
Но то, что я увидел, было хуже любых воров. Намного хуже.

Посреди моей студии, среди мольбертов, испачканных краской тряпок и незаконченных этюдов, стоял он. Мой отец. Спиной ко мне. Его силуэт казался еще более массивным на фоне моих картин. Воздух в студии, обычно пахнущий скипидаром и свободой, теперь был пропитан чем-то тяжелым, предгрозовым.

— Папа? — Мой голос прозвучал как-то жалко, совсем не так, как я ожидал. Как будто это я был застигнут врасплох, а не он в моей тайной студии.

Он вздрогнул, медленно повернулся. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели неприкрытой злостью. Вокруг него словно висела аура раздражения, усиливая гул в моих ушах.
— Так вот куда ты пропадаешь после уроков? — его голос был низким, опасным, как раскаты грома перед бурей. Он окинул взглядом мою студию, и в его глазах я увидел лишь отвращение.
— Откуда... откуда ты узнал об этом? — Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Моя крепость была взята штурмом.
— Как я узнал? — Он сделал шаг ко мне, и мне пришлось отступить. — Я проследил за тобой, Майкл.
Мой мир накренился. Он проследил за мной. Как за каким-то преступником. Внутри все сжалось от обиды и разочарования.
— Ты проследил за мной?! — Это было не столько вопросом, сколько криком отчаяния.

— Да, проследил! Потому что ты, кажется, совершенно забыл, кто ты и что должен делать! — Голос отца начал набирать обороты, наполняя каждый уголок моей студии своей яростью. — Я думал, ты повзрослел! Думал, ты наконец-то займешься чем-то полезным! А ты что?! Ты тут сидишь, малюешь свои... свои каракули! Ты думаешь, это работа?! Ты думаешь, это путь к успеху?!
Он схватил ближайший холст, на котором я только начинал набросок пейзажа, и потряс им в воздухе.
— Это! — Он буквально выплюнул слово. — Это полнейшая ерунда! Пустая трата времени! Никому это не нужно! Никто не будет тебе платить за эти твои... мазни! Ты позоришь меня, Майкл! Я никогда! Никогда не поддержу тебя в этом! Ты слышишь меня?!
Его лицо покраснело. Каждый мускул напрягся. Он выглядел так, будто готов был разнести всю студию в щепки.

Я стоял, слушая его крики, и чувствовал, как внутри меня что-то натягивается до предела. Обида, ярость, отчаяние – все смешалось. Но я знал одно. Я не отступлю.
— Я не собираюсь это бросать, папа, — Мой голос был тихим, но в нем звенела сталь. Я сам удивился, откуда во мне столько уверенности. Это было не просто упрямство. Это было что-то фундаментальное.
Отец замер, удивленный моей твердостью. А потом его ярость вспыхнула с новой силой.
— Ах так?! Ты не собираешься бросать?! Хорошо! Тогда слушай меня внимательно, Майкл! Пока ты не оставишь эти свои бездельнические каракули, пока ты не займешься нормальным делом, я не дам тебе НИКАКИХ денег! Ни на учебу! Ни на карманные расходы! Ни цента! Посмотрим, как ты запоешь, когда столкнешься с реальной жизнью без моего кошелька!

Он стоял, тяжело дыша, ожидая моей реакции. Ожидая, что я сломаюсь, что я упаду на колени и буду просить прощения.
Но я лишь усмехнулся. Горько, вызывающе.
— Во-первых, — начал я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда, — это не игры и не бездельнические каракули. Это... это мой смысл жизни. Это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Это то, что я умею, и то, что я хочу делать.
Я сделал паузу, глубоко вдохнул.
— А во-вторых... — Мой голос стал еще тише, но прозвучал как выстрел. — А во-вторых, мне плевать. Мне плевать на твои деньги. Я сам их заработаю. Без твоей помощи. И я не брошу это. Никогда.

Глава N: Нежданная защита и новое начало

Воздух в студии, уже наэлектризованный от криков отца и моей собственной непокорности, вдруг стал еще плотнее. Я стоял, сцепив зубы, готовый к новой порции упреков, когда краем глаза заметил движение в дверном проеме.

В дверях стояла мама. Ее взгляд, полный беспокойства, метался между мной и отцом.
— Сэм. Майкл. Что здесь происходит? — спросила она, ее голос был тихим, но в нем чувствовалось напряжение.

Я же, ошарашенный ее появлением, смог только выдавить:
— Ну а ты откуда здесь?
— Меня Сэм позвал, — ответила мама, медленно приближаясь к нам. В ее глазах читалось какое-то странное спокойствие, которое только усиливало мою тревогу.
Отец, похоже, тоже был удивлен. Он прищурился, явно пытаясь найти подвох.
— Я скинул тебе лишь улицу и адрес дома, как ты узнала этаж и квартиру?

И тут мама... усмехнулась. Спокойно так, словно это была самая обычная ситуация.
Отец буквально побагровел. Он обвел пальцем мою студию, словно обвиняя ее во всех смертных грехах.
— Так ты была в курсе... — Он сделал паузу, его голос понизился до опасного шепота. — ...всего этого?
— Да, — тихо, но с удивительным спокойствием ответила мама. Она даже пожала плечами, словно это была самая очевидная вещь на свете. — Я и нашла для него это место.

Отец злобно захохотал, и этот смех прорезал воздух как нож.
— Ты же знала, что я против этого! Ты же знала, что я запрещал ему заниматься этим! Ладно, этот придурок, — он ткнул в меня пальцем с таким отвращением, будто я был каким-то грязным пятном, — но ты-то должна быть умнее! Ты-то должна была знать, что это не приведет ни к чему хорошему!

Я сжался, готовясь к новому потоку оскорблений. Но вместо этого...
— Не смей называть моего сына придурком! — Голос мамы взметнулся вверх, пронзительный и полный ярости. Я вздрогнул. Никогда в жизни не слышал, чтобы она так кричала. Ее обычно мягкие черты лица исказились гневом, а глаза метали молнии.
— Он делает то, что хочет, и будет делать! А ты не смей что-либо запрещать ему!

Отец, явно не ожидавший такого отпора, опешил. Но лишь на мгновение. Его лицо исказилось.
— Да как ты смеешь?! — Он сделал шаг, надвигаясь на маму.

И тут что-то щелкнуло во мне. Мои ноги двинулись быстрее, чем я успел подумать. Я встал прямо перед мамой, спиной к ней, выставив руку, словно щит. Мое сердце колотилось в груди как сумасшедшее.
— Я думаю, ты должен покинуть помещение, — мой голос был строгим, без малейших колебаний. Откуда взялась эта уверенность, я не знал, но она была там.
Отец замер, его гневная маска на мгновение сменилась недоумением.
— Ты что... — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Выгоняешь меня?
— Именно, — твердо сказал я. — Извини меня, отец. Что бы ты ни говорил мне, ты всегда будешь моим отцом. И можешь говорить мне что хочешь. Но так разговаривать с мамой я не позволю. — Каждое слово отдавалось эхом в наэлектризованном воздухе студии.

Отец смотрел на меня, и в его глазах читалось странное выражение – смесь ярости, неверия и, возможно, даже легкого уважения.
— Вот как? — снова эта усмешка.
— Именно, — я кивнул в сторону двери. — Я имею право выгнать тебя из своей студии.
Его усмешка исчезла. Лицо снова стало жестким.
— Тогда я имею право выгнать тебя из дома. — Его слова были как удар ледяным молотом.
— Сэм! — начала мама, но отец не дал ей договорить.
— Я все сказал! — Он резко отвернулся. — Раз ты такой самостоятельный, посмотрим, как ты справишься без меня. — С этими словами он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла в окнах.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Воздух в студии, казалось, все еще дрожал от его гнева. Я стоял спиной к маме, плечи опустились. Адреналин от схватки начал отступать, оставляя после себя опустошение и холодную тревогу.

Я медленно повернулся. Мама стояла, прижав руки к груди, ее глаза были полны слез, но она не плакала. Она просто смотрела на меня с такой невыразимой грустью, что у меня сдавило сердце.
— Мам... — начал я, чувствуя себя ужасно виноватым. — Прости. Я не хотел, чтобы так получилось. Это все из-за меня.
Она покачала головой, подошла и обняла меня так крепко, как только могла. Ее объятия были теплом, которого мне так не хватало.
— Нет, Майкл. Не говори так. Ты ни в чем не виноват. — Ее голос дрожал. — Я просто... устала. Устала от этих ссор с ним. Каждый день. Не только из-за тебя. Он просто... не может принять, что мир не крутится по его правилам. Что у людей есть свои мечты, свои желания. И что ты... ты не обязан быть его копией.

Я почувствовал, как ее плечи дрожат. Ее слова пронзили меня. Я всегда думал, что я причина их конфликтов, или что это просто обычные родительские споры. Но теперь я понял, что под этой внешней оболочкой скрывалось нечто гораздо глубже, гораздо болезненнее. Моя мама... она страдала. И это было хуже любого гнева отца.
— Я просто хотела, чтобы ты был счастлив, — прошептала она, отстранившись и посмотрев мне в глаза. В ее глазах не было упрека, только безграничная любовь и усталость. — Чтобы ты занимался тем, что любишь.

Она достала из сумочки конверт. Обычный, белый. Мое сердце замерло.
— Я отправила твои работы и всю информацию, Майкл, — ее губы дрогнули в слабой улыбке. — В ту художественную школу-университет. В Париж. Куда ты всегда мечтал поехать.
Мои руки дрожали, когда я брал конверт. Я открыл его, и мой взгляд упал на строчки, написанные на идеально чистом бланке. Самыми первыми, жирным шрифтом, были слова:
"Académie des Beaux-Arts de Montmartre". Академия изящных искусств Монмартра.
И ниже – мое имя. Мои работы. И заветное слово: «Принят». На четыре года.

Париж. Город мечты. Место, куда я мысленно переносился, когда сидел здесь, в студии, с кистью в руке. Место, где я представлял себя, свободного, рисующего на улицах, впитывающего искусство. Место, о котором я мечтал, но никогда не осмеливался думать о нем всерьез.

Радость захлестнула меня волной, такой сильной, что едва не сбила с ног. Я был принят! Моя мечта, казалось, вот-вот станет реальностью!
Но тут же, следом за этой волной эйфории, нахлынула другая – горькая, щемящая тоска. Париж... Это далеко. Это значит, что я оставлю здесь маму, которая так боролась за меня. Свою сестру, с которой у меня всегда была эта странная, но крепкая связь. Своего лучшего друга Джейка, с его бесконечными драмами и нелепыми выходками. И, конечно... ее. Софию. Мою первую любовь. Ту, чья смущенная улыбка могла остановить мой мозг и заставить сердце петь.

Я посмотрел на маму, и радость смешалась с какой-то новой, незнакомой грустью.
— Я... мне надо подумать, мам, — пробормотал я, чувствуя, как слова застревают в горле.
Мама ласково погладила меня по щеке.
— Не переживай, милый. Ничего можешь подумать. Я тебя не гоню. Это просто... возможность. А выбор всегда за тобой.

Да. Выбор за мной. Сложный выбор