Королева Квинса

Джейк

***
Железная дверь камеры захлопнулась с таким оглушительным скрежетом, что у меня внутри что-то оборвалось. София ушла. Оставила меня здесь, один на один со спертым воздухом, тусклым светом одинокой лампочки и гудящей пустотой в голове.

Я рухнул на жесткую скамью, обхватив голову руками. Мои костяшки всё еще саднили и ныли после драки, но сейчас эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у меня в груди.

Сначала меня разрывало от злости. Я мерил камеру шагами, пинал стены и мысленно кричал: *«Да за кого она меня держит?!»* Я ведь заступился за нее! Я размазал его по кафелю ради неё. Я готов был сидеть этой камере, готов был пойти под суд, принять любой удар — лишь бы защитить её честь! И что я получил вместо элементарного «спасибо»? Холодный, хлесткий, как пощечина, вопрос: А я тебя просила?

Мне было чертовски обидно. Я чувствовал себя преданным дураком.

А потом... потом я затих. Ярость улетучилась, оставив после себя только звенящую тишину. И в этой тишине в моей голове снова зазвучал её голос. Каждое слово, которое она сказала мне перед уходом, начало медленно, но верно доходить до моего воспаленного мозга.

*«Я пыталась достучаться до него, Джейк. Я пыталась объяснить ему, что мой народ — самый добрый и чистый. Что моя вера учит миру, терпению и прощению. Что мы не такие, какими нас рисуют в новостях... А ты? Ты просто пошел и растоптал мои слова. Ты пошел и доказал ему обратное!»*

И тут меня будто ледяной водой окатило. Господи... Она ведь была права. Права на все сто процентов.

Она хотела спасти мир словом, пониманием, своей невероятной добротой. Она хотела показать этому придурку, что мусульмане — это не террористы из дешевых боевиков и не фанатики из телеканала новостей. А я? Что сделал я, великий «защитник»? Я применил силу. Я пустил в ход кулаки. И теперь этот избитый мной мужчина будет ненавидеть мусульман в два, в десять раз сильнее! Для него София теперь навсегда останется той, из-за кого его покалечили. Мои кулаки просто подтвердили все его стереотипы.

Мне стало так стыдно, что захотелось провалиться сквозь этот бетонный пол. Стыд буквально душил меня. Как я теперь посмотрю ей в глаза? Как смогу заговорить с ней после того, как превратил её искреннюю попытку примирения в кровавое месиво?

А следом за стыдом приполз липкий, леденящий страх. Самый худший страх в моей жизни.

*А вдруг она теперь ненавидит меня?*
*А вдруг она никогда-никогда меня не простит?*

И самое страшное... *вдруг она теперь боится меня?* Боится парня который превратился в жестокого зверя на её глазах. Если София будет испытывать страх, глядя на меня — это убьет меня окончательно.

Я поднял глаза на серый потолок камеры и глубоко вздохнул. Я понял свою ошибку. Осознал её каждой клеткой своего тела. Я натворил делов, это правда. Но я не собираюсь малодушно прятать голову в песок. Я должен исправить то, что сам же и разрушил. Чего бы мне это ни стоило.

***
Когда меня наконец выпустили, ночь уже вовсю хозяйничала на улицах. Я вернулся домой абсолютно опустошенным. Внутри была какая-то звенящая, холодная пустыня.

Дом встретил меня тишиной. Отца не было. Он проводил меня до машины у полицейского участка, хлопнул по плечу и сказал, что задержится — нужно было утрясти кое-какие бумажные дела и, честно говоря, разгрести тот хаус, который я заварил. В тот момент я был ему за это благодарен. Больше всего на свете мне сейчас нужно было одиночество. Самое глухое, беспросветное одиночество, чтобы никто не лез в душу.

Я скинул грязную куртку прямо на пол в прихожей. В затылке тупо ломило. Я залез под душ, врубив ледяную воду, чтобы хоть как-то смыть с себя этот бесконечный, кошмарный день, запах обезьянника и липкое чувство вины. Не помогло. Грязь-то я смыл, а вот плохое ощущение на душе осталось.

Кусок в горло не лез, хотя я не ел с самого обеда. Вместо ужина я налил себе огромную кружку черного кофе — просто чтобы занять чем-то дрожащие руки — и поплелся в свою комнату.

Я рухнул на кровать прямо в одежде. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь жалюзи, рисуя на потолке серые полосы. Я долго лежал, тупо уставившись в эту темноту, а в ушах всё крутились и крутились слова Софии. О её народе. О её вере.

И тогда я достал телефон. Экран больно резанул по глазам светом. Я открыл поисковик, занес пальцы над клавиатурой и замер. Я собирался сделать то, чего не делал никогда в жизни. То, что еще вчера показалось бы мне дикостью.

Я вбил в Гугл: *«Ислам. Во что верят мусульмане»*.

И провалился в этот мир с головой. Час, два, три... Время просто перестало существовать. Я жадно вчитывался в строчки на экране, и у меня внутри всё переворачивалось. Я ведь, как и большинство из моего окружения, судил об этой религии по фильмам и дурацким новостям. Я думал, это что-то суровое, чужое, полное запретов и злости. Но то, что я читал сейчас, открывало мне глаза на совершенно другую реальность. Реальность, в которой жила София. Реальность, наполненную чистотой, невероятным милосердием и силой духа, о которой я раньше и понятия не имел.

Я начал понимать, откуда в ней эта мягкость. Откуда это космическое терпение, которое я так глупо принял за слабость.

А потом я наткнулся на видео. Какой-то мужчина с очень спокойным, глубоким и добрым голосом рассказывал о смысле испытаний. Я надел наушники, закрыл глаза и вслушался. И в какой-то момент у меня просто перехватило дыхание. По коже пробежали мурашки, когда он произнес:

*— Аллах говорит нам в Священном Коране: «Потерпи же до решения твоего Господа, ведь ты — у Нас на глазах»...*

«У Нас на глазах». Эти слова ударили меня прямо в сердце.

Мужчина на видео продолжал объяснять: Всевышний видит все наши трудности. В каждой боли, в каждой слезе есть Его скрытая мудрость, о которой мы, люди, даже не догадываемся. Аллах заботится даже о тех, кто повернулся к Нему спиной, кто совершает ошибки и блуждает во тьме. Так неужели Он оставит тех, кто предан Ему всем сердцем? Тех, кто терпит ради Него?

Я вспомнил Софию. Вспомнил, как она стояла передо мной — хрупкая, но несгибаемая, защищая свою веру не кулаками, а словом. Она знала, что она «у Него на глазах». Ей не нужна была моя защита. У неё была защита куда мощнее.

А потом этот проповедник привел слова пророка Мухаммада (ﷺ) , которые окончательно меня добили. Это были слова Самого Создателя, обращенные к человеку:

*«Если раб приблизится ко Мне на пядь, то Я приближусь к нему на локоть. Если он приблизится ко Мне на локоть, то Я приближусь к нему на сажень. А если он направится ко Мне шагом, то Я брошусь к нему бегом...»*

Я выключил телефон и медленно положил его на грудь. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она больше не казалась мне пустой и враждебной.

*«Если он направится ко Мне шагом, Я брошусь к нему бегом...»* — эти слова набатом стучали у меня в висках.
Какое же это невероятное, всепрощающее милосердие.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри меня начинает зарождаться что-то новое. Какое-то странное, незнакомое мне доселе чувство.

***
Эта неделя была худшей в моей жизни. Я не преувеличиваю. Я превратился в призрака. В невидимку. В пустое место, которое случайно забыли стереть из реальности. Всю эту бесконечную, тягучую неделю, я пытался выдавить из неё хотя бы банальное «привет». Просто «привет», представляете? Два слога. Одно движение губами. Но София смотрела сквозь меня так, будто я — прозрачное стекло. Игнор. Полный, абсолютный, ледяной игнор. Я для неё не существовал.

Я превратился в её личную тень. На каждом уроке, на каждой перемене я ходил за ней по пятам. Выглядывал из-за угла, как шпион в боевике, который забыл сменить локацию и уже час торчит в одном коридоре. Игнор был непробиваемым, как титановая броня космического корабля.

А подготовка зала к балу?
О-о-о, это был просто апокалипсис локального масштаба. Я видел, как ей нужна помощь. Видел, как она надрывается с этими тяжелыми коробками с декорациями, хрупкими сувенирами и стопками книг для оформления столов. А я стоял в двух шагах, сжимая кулаки от бессилия.

И каждый раз я, как благородный рыцарь (ну, или просто идиот), предлагал свою помощь.
—Пустынная принцесса, давай помогу?
И что вы думаете? Она отказывала мне. Но не просто так! Она отказывала мне самым худшим и болезненным способом — прося об этом Майкла. Этого сияющего от счастья придурка, который буквально светился от радости быть полезным. Этот шнурок был ярче прожектора на стадионе! Он был рад помочь ей. Бесит. Меня бесит всё: что она просит его, что он помогает с таким видом, будто спасает мир, что она ему улыбается... Бесит!
Ревную ли я? Нет.
А есть ли слово сильнее, чем «ревную»? Можно ли сказать «я хочу сжечь все картины Майкла и придушить его самого»? Наверное, можно.

Последней каплей стало то, что она сказала, будто я всё рушу.

Я видел всё в замедленной съемке, как в кино: как она зацепилась подолом своей юбки за стремянку. Как эта хлипкая алюминиевая конструкция начала шататься со скрипом, от которого у меня свело зубы. Как София начала падать.

Моё тело сработало быстрее мозга. На инстинктах. Я не дал ей встретиться с бетонным полом. Я поймал её в последний момент. Но знаете что? В этот раз я тоже оказался виноватым.
Я вообще всегда виноват!

Влетев в класс злой и опустошенный, я сделал то, что меня всегда успокаивает. У меня нет вредных привычек — я же спортсмен! У меня дисциплина. Но даже если бы я им не был, не думаю, что дурные привычки у меня появились бы — мне и своих тараканов хватает. Моё успокоение — это смех. Мамы.

Я включил старые видео на телефоне. Вот она режет торт на мой день рождения неуклюжим ножом... Пытается надеть на меня этот дурацкий колпачок с цифрой «15». Я убегаю от неё по кухне со смехом, она кричит вслед что если не надену колпачок добровольно, то она выставит в школьный аккаунт мои детские фотографии. Смотря это сейчас, я усмехнулся сквозь тоску.

Я так увлёкся ностальгией, что даже не заметил скрип двери за спиной.

— Джейк?

Я вздрогнул так сильно, что чуть не выронил телефон. Я думал, это учитель или кто-то из одноклассников. Но это была она. София.

***
Когда она сказала, что я хороший друг... у меня реально перехватило дыхание. Дыхание! У меня! У парня, который может пробежать кросс без одышки! Но ведь она сама всегда говорила, что дружбы между парнями и девушками не бывает! Что она в это не верит!

И она была права...

И тут мой рот открылся раньше мозга (я всегда говорю дважды, чем думаю):
— А что если я не хочу быть просто другом?

Недоумение на её лице было таким искренним и милым, что у меня внутри всё перевернулось.
— Почему? — спросила она тихо.

Мы сидели и смотрели друг другу в глаза. Я должен был сказать правду. Я должен был ответить... Но как только я набрал воздуха в легкие...

— Что почему? — весело отозвался Майкл, заходя в класс с грацией носорога на роликах.

Помните, я говорил про удушение? Забудьте. Это для него будет слишком легко и гуманно.

— Думаю, мне пора... — пробормотала София, мгновенно встав и отряхивая пыль с платья. Она уже выходила из класса.
— Но... — начал я жалко и беспомощно.

— Уууууууууууу! Похоже, я испортил момент? — протянул Майкл притворно грустно, самодовольно улыбаясь во все 32 зуба так широко, что я мог пересчитать все его пломбы.

— Майкл... — я начал к нему медленно подходить. Внутри всё кипело так сильно, что пар должен был пойти из ушей.
— Что Майкл? — он всё ещё ухмылялся этой своей идиотской улыбкой победителя по жизни.

Я подошёл вплотную, положил руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза:
— Я даю тебе ровно две секунды на то, чтобы сбежать.

Майклу не надо было повторять дважды. Как только он рванул к выходу, я рванул за ним.

****
Итак, официально заявляю: режим «привидения» официально отключен. Наконец-то!

Я до сих пор не могу привыкнуть к звуку собственного имени, когда его произносит София. Серьезно, каждый раз, когда она говорит: «Джейк, поможешь?», у меня внутри будто запускается праздничный салют. Раньше, если меня просили о помощи, я симулировал внезапную кому или притворялся глухим. Но тут... Серьезно, если бы она попросила меня переплыть бассейн с крокодилами, держа в зубах клей-карандаш, я бы уже натягивал ласты.

Мы стояли в середине зала смотря на нашу работу.

— Так, смотрите, две зоны у нас уже почти готовы, — София деловито постучала карандашом по столу. — Остались Бразилия и Италия.
— Думаю, с Италией мы разберемся по-быстрому, — подала голос Эми, лениво крутя в руках зеленую ленту.
— Ага, — согласилась София. — С Италией легко. А вот с Бразилией придется попотеть. Там куча деталей. Но, думаю, мы прорвемся.

И тут мой мозг решил уйти в незапланированный отпуск, оставив за старшего речевой аппарат.

— ИншаАллах, — выдал я.

Громко так. Уверенно. На весь кабинет.

Слова вылетели изо рта раньше, чем я вообще успел сообразить, что происходит. В следующую секунду в моей голове завыла сирена: *«Тревога! Системный сбой! Что ты только что сказал, гений?!»* Я сам обалдел от собственной прошивки, которая внезапно активировалась во мне.

Тишина наступила такая, что было слышно, как падает пыль. Три девичьи головы и одна кудрявая голова Майкла синхронно, словно в ужастике, повернулись ко мне.

На лице Майкла замигал синий экран— его мозг явно пытался сопоставить меня и эту фразу. Эми вытаращила глаза. Лили издала какой-то странный звук — то ли фыркнула.

Но я смотрел только на Софию. Мой внутренний паникер уже готовил завещание, ожидая кучу неловких вопросов, на которые у меня не было ответов (потому что я сам, не понял, почему это сказал!).

И тут произошло чудо.

София посмотрела на меня. Уголки ее губ дрогнули, и она улыбнулась своей этой особенной, невероятно милой улыбкой вниз, чуть опустив голову.
— ИншаАллах, — тихо эхом отозвалась она.

Погодите.
Секундочку.
Сделайте стоп-кадр!
Она что... смутилась?!
Ее щеки моментально залил нежно-розовый румянец. Это было так красиво, что я чуть не забыл, как дышать.

Правда, София быстро взяла себя в руки (в отличие от меня, у которого пульс улетел в космос) и засуетилась:
— Эми, Лили, пошли со мной во двор? Надо встретить Саида. Он хотел принести аптечку заранее... ну, чтобы не забыть в день выставки. Пойдемте, поможете донести.

Девчонки послушно поднялись, и вся женская компания скрылась за огромными дверями кабинета.

Как только за ними захлопнулась дверь, я медленно повернул голову к другу.
— Майкл?
— М-м-м? — отозвался этот философ
— Держи меня. Я падаю.

И как вы думаете, что сделал этот благородный, преданный, лучший в мире друг? Правильно. Этот придурок даже пальцем не пошевелил. Он просто демонстративно сделал шаг в сторону.

*Бум!*

Я с глухим стуком повалился прямо на спину, растянувшись на холодном полу. Но мне было абсолютно, стопроцентно, кристально пофиг. Я лежал, уставившись в побеленный потолок, и улыбался как последний дебил, растянув рот до ушей. Пол был жестким, спина ныла, но в моей душе пели соловьи.

— Влюбленный придурок, — донесся откуда-то сверху полный жалости вздох Майкла. — Клинический случай.

Пусть говорит что хочет. Завидует молча. В моих глазах до сих пор стоял этот румянец на ее щеках и улыбка, которая предназначалась — клянусь вам! — лично мне.