Королева Квинса

Я сидел на задней парте, еле сдерживая смех. Джейк, этот безнадежный идиот, пытался убедить самого себя, что не «запал» ни на кого. Его пунцовые уши и нервные движения выдавали его с головой. «Вирус, Майкл, обычный вирус!» — передразнил я его про себя. Ну-ну.

Но пока я потешался над его наивностью, в голове прокручивался вопрос: кто же умудрился пробить ледяную корку Джейка? Ведь мы неразлучны. Каждый день в школе и за её пределами он всегда был либо со мной, либо с Лили, либо с Софией.

Ну, точно не я. И слава богу.
София? Он же её буквально ненавидит! Устроил этот дебильный «челлендж», который я, честно говоря, осуждал с самого начала. Хочет, чтобы она покинула школу. Хотя, по мне, она довольно прикольная, хоть и колючая, и местами слишком уж правильная.

Тогда, может, Лили? Точно! Он постоянно рядом с ней. Да, они просто слишком много времени проводят вместе, даже вне нашей обычной компашки. Да, это Лили. Определенно.

Я отвлекся от Джейковых любовных страданий и снова уставился в свою тетрадь.
На странице, словно живой, проступал закат. Небо, написанное сотнями штрихов шариковой ручки. Это был мой мир.
Мне нравится рисовать. Это не просто хобби, это как дышать. Когда я беру в руки карандаш или кисть, я не думаю ни о чем. Руки двигаются сами, словно кто-то ведет их. Это приносит мне такую искреннюю, глубокую радость, какой не даёт ничто другое. Чтобы полностью погружаться в этот процесс, я даже снял небольшое помещение вдали от дома. Такая себе мини-студия, где я могу быть один. Без лишней шумихи, без вопросов, без посторонних глаз.

Об этой студии знали только Джейк – потому что он мой лучший друг и я ему доверяю – и мама, которая, собственно, и дала мне денег на аренду, видя, как я горю этим. Потом я на свои деньги, заработанные по выходным на мелких заказах, купил туда все, что нужно художнику: мольберты – парочку, на всякий случай, столы для графики, коробки с карандашами всех цветов и оттенков, акварель, акрил, масляные краски, холсты разных размеров, кучу кистей, растворители, палитры... В общем, все, что позволяет мне творить. Мой маленький рай.

Телефон завибрировал. Сообщение от мамы:
«Посидишь с Эммой? Сегодня я буду в студии у себя, мне нужно подготовиться к завтрашнему показу».

Мама у меня дизайнер одежды, с отменным вкусом и талантом. Отец — адвокат, успешный, строгий и практичный. Он считает рисование просто баловством, бесполезным хобби, на котором «на жизнь не заработаешь, Майкл». Иногда мне кажется, что он просто не понимает, что для меня это не просто «маляряние». Это то, чем я дышу.

***
Зайдя домой, я сразу услышал знакомые звуки из гостиной. Телевизор оглушительно бубнил. Эмма, моя младшая сестра, опять залипла в «Леди Баг».
— Эмс, сделай потише, а? — крикнул я, едва успев скинуть рюкзак.

Из кабинета вышла мама. Она была в идеально белой тройке, которая подчеркивала её фигуру, а на шее и запястьях поблескивали золотые украшения. Её волосы были уложены в сложную прическу, и от неё пахнуло дорогим парфюмом. Идеальный образ. Как всегда.

— Ну как? — она грациозно покрутилась передо мной, явно ожидая комплимента.
— Ой, что это за солнце? — я театрально прикрыл глаза руками. — От такой красоты мне очки нужны.
Мама оценила шутку, звонко рассмеялась. Её смех всегда был таким легким и жизнерадостным.
—Кстати, Майкл, завтра вас с отцом просили прийти в школу, — добавила она, вдруг вспомнив. — Там какое-то родительское собрание или типа того, по поводу... правил поведения учеников. И твой отец, как юрист, мог бы им там что-то объяснить.

Я чуть не застонал. Это именно то, чего мне не хватало — сидеть и слушать, как отец читает лекцию о перспективах работы юристом, снова намекая, что художник — это не профессия.
— Дорогой, ты же знаешь, что я завтра никак не могу, — мама тут же нахмурилась. — Я к этому показу готовилась целый год.

— Удачи тебе завтра! Ты будешь лучшей.
Помог ей накинуть легкий тренч. Она поцеловала меня в лоб и поспешила к выходу.

Я плюхнулся на диван рядом с Эммой, забираясь с ногами.
— «Леди Баг», значит? — сказал я, улыбаясь.
— И Супер-Кот! — Эмма радостно кивнула, не отрываясь от экрана.

Я посмотрел на неё, потом на экран. Вот оно, моё второе любимое «место» после студии. Моя маленькая сестра, мультики, и возможность хоть на время забыть обо всем.

***
Я проснулся от того, что что-то холодное и липкое обрушилось на моё лицо. Резко сел, отфыркиваясь и мотая головой. Передо мной стояла Эмма, с кувшином в руках, и хихикала, закрывая рот ладошкой.
— Это что?! Апельсиновый сок?! — прорычал я, сквозь остатки сна.
— Да! — она засмеялась ещё громче, и этот звонкий смех тут же развеял остатки моего раздражения.
— Эй, ты зачем на меня это вылила?!
— Ну, мама просила тебя разбудить, пока папа не уехал, чтобы он меня в школу отвез! — выпалила она, переходя в наступление. — А соком...
— А соком-то зачем?! — я вытер лицо ладонью, и липкие струйки потекли по щекам.
— Ну-у, я видела в кино, что на людей льют воду, чтобы они проснулись, — она пожала плечами, и в её глазах не было ни капли раскаяния, только чистое озорство. — И я подумала, что сок будет вкуснее!

С этими словами, не дожидаясь моей реакции, она развернулась и стрелой вылетела из комнаты.
— А ну стой, проказница! — заорал я ей вслед, но уже смеясь.

Я не мог на неё сердиться. Даже если бы захотел, эта маленькая пигалица умела растопить мой лёд своим детским безумием. Она была моим личным солнечным лучом в доме, где иногда становилось слишком... правильно и серьезно.

Встав, смыв с себя это «доброе утро» под прохладным душем, я оделся и спустился вниз. Отца с Эммой уже не было. Похоже, папа отвез её, не дожидаясь, пока я приведу себя в порядок. Мамы, судя по тишине и отсутствию её привычной утренней суеты, тоже не было дома. Скорее всего, она или ночевала в студии, заканчивая подготовку к показу, или уехала очень рано.

Открыв холодильник, я увидел одинокий кусок шоколадного торта и записку, написанную корявым детским почерком: «НЕ ЕШЬ МОЙ ТОРТ, МАЙКЛ. ЭММА». Я расхохотался вслух. Моя сестренка знала меня слишком хорошо. Как будто я бы стал есть её торт без разрешения. Ну, разве что, ма-а-аленький кусочек.

***
После второго урока, который оказался робототехникой, я собирал вещи, чувствуя себя абсолютно выжатым. Я больше думал о том, что бы такого нарисовать, чем о функциях приводов.

— Майкл! —
Я обернулся. В дверном проёме стоял мистер Харрингтон, наш учитель рисования.
— У тебя есть минутка?
Я кивнул, чувствуя, как в груди что-то ёкает. Мистер Харрингтон подошел ближе, в его глазах блестел живой интерес.
— Я тут... видел твои наброски. Тот закат, который ты рисовал... и пару скетчей, которые ты оставил на столе в классе. Майкл, у тебя есть настоящий талант, парень. Я набираю группу, небольшую, для углубленного изучения перспективы, цвета, композиции. Это будет что-то вроде подготовительного класса для художественных вузов. Думаю, ты бы отлично вписался. Что скажешь?

Внутри меня всё ликовало. Это был мой шанс! Мистер Харрингтон был легендой, его выпускники поступали в лучшие арт-колледжи страны. Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут в кабинет вошел отец.
— Майкл, мы договорились, что ты не будешь задерживаться! А... мистер Харрингтон? Что вы здесь делаете?
Его голос был резким и недовольным, и улыбка мистера Харрингтона тут же померкла.
— Добрый день, мистер Ричардсон. Я просто хотел обсудить с Майклом его успехи в рисовании...
— Рисование? — Отец фыркнул, как будто это было ругательное слово . — Ну да, успехи. Мистер Харрингтон, вы же понимаете, что рисование — это не профессия. Это баловство. Майкл должен сосредоточиться на учебе, на чем-то реальном. Я уже объяснял ему, что на этом он ничего не добьется. Время тратится впустую! Он должен думать о будущем, а не о каких-то... мазках.

Мои кулаки сжались. Я чувствовал, как злость поднимается внутри, как волна.
— Папа, — начал я, пытаясь сохранить спокойствие, — мистер Харрингтон предлагает мне место в своем классе...
— И что с того? — перебил отец, обращаясь к учителю, словно меня здесь не было. — У него есть перспективы в юриспруденции, он должен брать пример с других, с тех, кто строит реальную карьеру, а не сидит с карандашами!
Мистер Харрингтон лишь вздохнул. Его глаза выражали понимание, но он ничего не мог сделать. Он просто попрощался и вышел из кабинета, оставив меня один на один с отцом.

Я стоял у окна, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело. Отец опять завёл свою пластинку: «Ты ничего не добьёшься», «Это не работа», «Бери пример с других»... Как будто я не живой человек, а какой-то проект, который можно просто переделать под его ожидания. Я уже взрослый, но для него я всё ещё ребёнок, который не знает, чего хочет.

— Ты бы хоть раз меня послушал! — крикнул отец. — Я же тебе добра желаю!
— Я знаю, чего я хочу! — рявкнул я в ответ. — Но ты не хочешь меня слышать! Ты хочешь, чтобы я был твоей копией!

Когда он, хлопнув дверью, ушёл, я остался один в опустевшем кабинете робототехники. Голова гудела от несправедливости и злости. Я даже не сразу заметил, что я не один. София стояла в паре шагов от меня, чуть в стороне, будто ждала, когда буря утихнет. Я напрягся, ожидая упрёков или неловкого сочувствия. Но она просто подошла чуть ближе и, глядя мне в глаза, с абсолютно невозмутимым видом спросила:

— А у тебя волосы крашеные?

Я опешил. Серьёзно? После всего этого скандала, после того, как мой отец только что растоптал мою мечту, она спрашивает про мои волосы? Я даже не сразу понял вопрос.

— Ну, волосы... они крашеные? — повторила она, чуть склонив голову набок.
— Ааа... нет, — растерянно ответил я. Мои собственные волосы, довольно растрепанные и чуть светлее, чем обычно, потому что я давно не стригся, вдруг стали центром вселенной.

Она пожала плечами, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли понимание, то ли простое любопытство. Потом она развернулась и ушла. Просто так. Без слов. Я остался стоять как дурак, совершенно не понимая, что это вообще было.

Через пару минут телефон завибрировал. Сообщение в нашем общем чате с Лили и Джейком. Оно было от Софии.

«Знаете, в исламе говорят:
"Воистину, за каждой тягостью наступает облегчение".
Ваш талант — это дар. Если вы чувствуете, что что-то — ваше призвание, не сдавайтесь. Иногда самые близкие нас просто не понимают, потому что боятся за нас. Но это не значит, что они не любят. Главное — делать то, к чему лежит душа, и стараться ради этого. А поддержка придёт. Иногда нужно просто немного времени... и терпения».

Лили тут же ответила:

«Это, конечно, красивые слова. Но зачем ты их в этот чат закинула?»

София ответила почти сразу, буквально через секунду:

«Ой, я чатом ошиблась».

Я знал. Я точно знал, что она не ошиблась. Она сделала это для меня. Её странный вопрос про волосы, а потом это сообщение.

В тот момент я посмотрел на неё совсем другими глазами. Не как на «пустынную принцессу» или «колючку», которую Джейк так ненавидел. А как на человека, который умеет видеть боль других — и поддерживать так, как никто другой не догадался бы. Странно, необычно, но чертовски эффективно.

Я убрал телефон в карман, и только тогда заметил: у меня дрожали руки. Это не была слабость — это был адреналин. От того, что меня наконец-то увидели.

***
Я открыл дверь своим ключом и шагнул в свою мастерскую. На несколько секунд я закрыл глаза, вдыхая этот ни с чем не сравнимый аромат: тонкие нотки скипидара, свежей краски, дерева, холста. Да! Вот оно! Наконец-то спокойствие. Только я и моё искусство.

Я скинул рюкзак в привычный уголок, туда, где он никому не мешал, и сразу же направился к своим маленьким друзьям. В дальнем углу студии, в просторной клетке, жили мои хомячки – Купер и Бонни. Я заглядываю к ним каждые два дня, чищу лоток, меняю воду, добавляю корма. Они были моими тихими слушателями и вдохновителями, всегда занятые своими хомячьими делами.

— Смотрите, что я вам принес, — пробормотал я, доставая из сумки дольки моркови, которые заранее приготовил. Хомячки тут же оживились, пища и толкаясь у прутьев. Покормив их и понаблюдав, как они старательно набивают щеки, я наконец-то рухнул на свой мини-диванчик, уютно пристроившийся под единственным окном. Закрыл лицо рукой, стараясь прогнать все мысли.

Но в голове тут же всплыл голос Софии. *«Волосы, они крашеные?»* Я издал смешок. Реально? Из всех возможных вопросов, из всех слов, которые можно было сказать после такой сцены, она спросила про мои волосы? Это было настолько абсурдно, что даже немного развеселило.

Но потом я вспомнил её сообщение в чате. Это странное, неожиданное послание, которое она якобы «ошиблась» чатом. Это не было сочувствием или банальными словами поддержки. Это было... что-то другое. Глубокое. Искреннее. Она не пыталась жалеть меня, она просто дала мне понять, что не всё потеряно. Что есть выход.

В груди кольнуло какое-то странное, незнакомое чувство. Не злость, не обида, не тоска. Что-то сильное, зовущее. Мне нужно, нужно это нарисовать.

Я резко встал, почти опрокинув стакан с водой, и сел за мольберт. Мозг мгновенно отключился. Руки двигались сами, словно ими управляла невидимая сила, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу. Я не знал, что рисую. Просто позволял себе идти за этим чувством.

Вот виден овал лица. Лёгкий штрих, ещё один. Вот проявляются зелёные глаза, пронзительные и внимательные, с чуть прищуренными веками. Вот тонкие линии плеч, изящная шея. Вот нос, аккуратные брови, длинные ресницы, губы чуть тронутые полуулыбкой...

И потом моя рука сама собой пошла вверх, рисуя плавные линии, охватывающие голову и шею. Я нарисовал... хиджаб.

Моя рука повисла в воздухе, кисть выпала из ослабевших пальцев. Я опустил руки и уставился на картину. На меня с холста смотрела София.

Это была она. С теми самыми глазами, которые видели меня насквозь. С той самой загадочной полуулыбкой. И в хиджабе, который придавал ей какую-то особую, неземную красоту, хотя я никогда раньше не задумывался о таком.

Я начал часто, прерывисто дышать. Сердце колотилось. Это была лучшая из моих картин. Самая живая, самая наполненная, самая... неожиданная.

«Колючка — прошептал я, глядя в нарисованные глаза. — Что ты делаешь на моей картине? И что ты делаешь со мной?»