Ультиматум
Они встретились на следующий день в офисе Рохаса.
Кабинет адвоката находился в центре Барселоны, в старом здании с высокими потолками и лепниной на стенах, которая помнила ещё начало прошлого века. Здесь пахло кожей и старыми книгами, и этот запах казался Мии запахом власти — власти, которая могла защитить или разрушить. Тяжёлые портьеры на окнах приглушали свет, создавая полумрак, в котором легче было говорить о том, о чем обычно молчат. На стенах висели дипломы и благодарственные письма, свидетельствующие о том, что Рохас выигрывал дела и посложнее.
Рохас сидел за огромным столом красного дерева, разложив перед собой документы. Его лицо было спокойным, профессиональным, но Мия видела, как его глаза быстро перемещаются с бумаги на бумагу, оценивая, взвешивая, просчитывая. Каждый жест, каждая пауза — всё было выверено. Он был человеком, который привык контролировать ситуацию, но сегодня в его движениях чувствовалась лёгкая нервозность. Слишком многое было поставлено на карту.
Педри сидел рядом с ней на кожаном диване, и она чувствовала его напряжение — каждый мускул его тела был зажат, как перед важным матчем. Его пальцы сжимали подлокотник с такой силой, что костяшки побелели. Он смотрел на Рохаса, но его взгляд был пустым — он был где-то далеко, возможно, в том двенадцатилетнем мальчике, который слышал разговоры отца и ничего не сделал.
— У нас есть письмо вашего отца, — начал Рохас, поднимая глаза. Он взял в руки пластиковый конверт с документом и повертел его, как будто показывая им важность того, что внутри. — Это доказывает, что он собирался заявить на Фернандо Гонсалеса. У нас есть видео, которое дал Фер. Это доказывает, что Гонсалес отдал приказ. У нас есть показания Педри. Этого достаточно, чтобы начать расследование.
Он сделал паузу, давая им время осознать сказанное. В комнате было тихо — только тикали старинные часы на стене да где-то далеко сигналила машина. Мия слышала своё дыхание и дыхание Педри, и они звучали в унисон.
— Но этого недостаточно для обвинительного приговора, — продолжил Рохас, и его голос стал ниже, серьёзнее. Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — Гонсалес — человек с большими связями. У него есть адвокаты, друзья в полиции, в федерации, в правительстве. Он строил эту сеть двадцать лет. Он будет отрицать всё. Скажет, что видео подделано, что письмо — фальшивка, что Педри лжёт, чтобы защитить свою девушку. Его адвокаты будут атаковать каждую улику, каждого свидетеля, каждое слово. Они будут копаться в вашем прошлом, Мия, найдут что-то, что можно вывернуть наизнанку. Они скажут, что вы одержимы, что вы манипулировали Педри, что вы подстроили всё, чтобы отомстить. И у них есть ресурсы, чтобы сделать это убедительно.
Мия смотрела на него, чувствуя, как надежда, которая начала было зарождаться, снова ускользает. Её пальцы вцепились в край дивана, и она ощутила, как ткань намокает от пота на ладонях. Она представила зал суда, присяжных, которые смотрят на неё с сомнением, адвокатов Фернандо, которые задают ей вопросы, стараясь вывести из себя, заставить ошибиться. Она представила газетные заголовки, которые уничтожат её репутацию, и тётю Кармен, которая будет читать их и плакать.
— Что мы можем сделать? — спросила она. Голос её был тихим, но твёрдым. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас.
Рохас посмотрел на Педри. Долгий, тяжёлый взгляд, в котором было что-то, похожее на сочувствие.
— Нам нужно, чтобы он дал показания под присягой. В суде. Это единственный способ заставить Гонсалеса ответить. Показания сына — это самое сильное оружие, которое у нас есть. Судья не сможет их игнорировать. Сын, который говорит против отца, — это не просто свидетель. Это человек, который жертвует всем, чтобы сказать правду. Это производит впечатление. Это ломает любую защиту.
Педри кивнул. Его лицо было бледным, как полотно, но спокойным. Он смотрел прямо перед собой, на портрет какого-то судьи на стене, и Мия видела, как его кадык движется, когда он сглатывает.
— Я сделаю это, — сказал он. Голос его был ровным, но в нём слышалась вибрация, как у натянутой струны.
— Но есть проблема, — сказал Рохас, и его голос стал мягче. Он наклонился вперёд, положил локти на стол и посмотрел на Педри в упор. — Если Педри даст показания, его карьера будет разрушена. Клуб не захочет иметь дело с человеком, чей отец — убийца. Спонсоры отвернутся. Пресса сожрёт его. Он станет изгоем. Даже если он сам не виновен, его имя будет связано с этим делом навсегда. Каждый гол, который он забьёт, будут вспоминать в контексте этого суда. Каждое его слово будут перевирать. Каждую его улыбку будут называть маской.
Рохас помолчал, давая словам осесть.
— Я видел таких, как он, — продолжил он. — Молодые, талантливые, которые теряли всё, потому что их семьи были замешаны в чём-то. Их не судили, но их уничтожали. Общественное мнение — это тюрьма, из которой нет выхода. Он потеряет не только контракты. Он потеряет друзей, которые отвернутся, потому что не захотят связываться. Он потеряет место в сборной, о котором мечтал с детства. Он потеряет всё, ради чего работал с двенадцати лет.
— Я знаю, — сказал Педри.
— Ты готов к этому? — спросила Мия.
Она смотрела на него, и в её голосе было что-то, чего она не ожидала — не злость, не обвинение, а что-то похожее на сострадание. Она видела перед собой не сына убийцы. Она видела человека, который собирался потерять всё, чтобы помочь ей. Человека, который мог бы промолчать, как молчал десять лет, но выбрал правду.
Педри повернулся к ней. В его глазах была решимость, но была и боль — глубокая, давняя боль, которая жила в нём с той ночи, когда он проснулся от шума машины отца. Боль человека, который собирается потерять всё, ради чего жил, и знает это.
— Я готов потерять всё, — сказал он. — Кроме одного.
— Чего?
— Тебя.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. В комнате стало тихо. Часы на стене продолжали тикать, отсчитывая секунды, которые невозможно вернуть. Мия смотрела на него, и в груди у неё было пусто. Не боль, не радость, не гнев. Пустота, которая постепенно заполнялась чем-то другим — чем-то, что она не могла назвать.
Она не знала, сможет ли когда-нибудь простить его. Она не знала, сможет ли быть с ним после всего, что узнала. Но она знала, что он делает правильный выбор. И что она будет рядом.
— Хорошо, — сказала она. — Мы сделаем это. Вместе.
Рохас кивнул, удовлетворённый. Он открыл ящик стола, достал папку и положил её перед собой.
— Тогда приступим, — сказал он. — У нас мало времени. Гонсалес уже знает, что вы нашли письмо. Его адвокаты работают круглосуточно. Они будут пытаться дискредитировать улики, запугать свидетелей, надавить на судью. Мы должны опередить их.
Он открыл папку и начал перечислять шаги, которые нужно было предпринять. Подача заявления в суд. Сбор дополнительных доказательств. Подготовка свидетелей. Защита от возможных атак со стороны защиты Гонсалеса. Каждый шаг был расписан по дням, по часам. Рохас говорил быстро, чётко, как генерал перед битвой, и в его голосе не было сомнений.
Мия слушала, и перед её глазами стояло лицо отца. Карлос Морено, который сидел за столом, таким же, как этот, и писал письмо в полицию. Он надеялся, что правда восторжествует. Он верил, что его семья будет в безопасности. Он ошибся.
Она не ошибётся. Она закончит то, что он начал.