Решение
Педри исчез на несколько дней.
Мия не знала, где он. Не отвечал на звонки, не читал сообщения. Рохас тоже не знал, или не говорил. Она сидела дома, смотрела на ключ, который лежал на столе, и думала. Думала так долго и так напряжённо, что голова начинала болеть, а мысли путались.
Может быть, он испугался. Может быть, отец узнал о его планах и запугал его. Может быть, с ним что-то случилось. Она представляла самые страшные сценарии — аварию, нападение, звонок из больницы. Она прокручивала в голове каждую возможность, и каждая была хуже предыдущей.
Тётя Кармен смотрела на неё с тревогой, но не задавала вопросов. Она приносила еду, которую Мия не трогала. Кофе, который остывал на столе. Эмпанадас, которые она любила в детстве, но сейчас не могла проглотить. Дядя Хавьер заходил в комнату, смотрел на неё, вздыхал и уходил. Они не знали, что сказать. Они не понимали, через что она проходит. Никто не понимал.
Мия сидела у окна, смотрела на улицу и ждала. Ждала, когда в конце улицы появится знакомая фигура в серой толстовке. Ждала, когда раздастся звонок в дверь. Ждала, когда телефон завибрирует, показывая его имя на экране.
На четвёртый день он пришёл.
Мия увидела его из окна — он шёл медленно, опустив голову, как человек, который нёс на плечах тяжесть всего мира. Он был в той же серой толстовке, что и всегда, но капюшон был снят, и она видела его лицо. Лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Он не брился несколько дней, и на щеках пробивалась щетина, которая делала его старше. Но в его глазах была решимость, которой она раньше не замечала. Решимость человека, который принял решение и не отступит.
Она открыла дверь до того, как он успел постучать.
— Я думала, ты не вернёшься, — сказала она.
Он посмотрел на неё, и в его глазах была такая усталость, что у Мии сжалось сердце.
— Я должен был кое-что сделать, — сказал он. — Я встречался с агентом. С пресс-секретарём клуба. С матерью.
— С матерью? — переспросила Мия.
Она не знала, что его мать всё ещё в Испании. После ареста Фернандо и приговора Фера она уехала, и никто не знал, где она.
— Она живёт в Севилье, — сказал Педри. — Я поехал к ней. Я хотел, чтобы она услышала это от меня.
— И что она сказала?
Педри помолчал. Его лицо исказилось, как от боли, и Мия увидела, как его глаза наполнились слезами.
— Она сказала, что я предал семью, — сказал он. — Что я разрушил всё, что они строили. Что я больше не её сын.
Он замолчал. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их.
— Я знал, что она так скажет, — продолжил он. — Я готовился к этому. Но когда она сказала... это было тяжелее, чем я думал.
Мия смотрела на него, и в груди у неё было пусто. Она знала, что такое терять родителей. Она знала, что такое остаться одной. Но она не знала, каково это — быть отвергнутым тем, кто должен любить тебя безусловно.
— Входи, — сказала она.
Он вошёл. Они сели в гостиной, и Мия налила ему чаю. Он пил маленькими глотками, смотрел на свои руки, молчал. Руки его дрожали, и Мия видела, как он пытается унять эту дрожь, сжимая кружку.
— Я всё решил, — сказал он наконец. — Я дам показания. Но только в суде. Никаких пресс-конференций. Никаких интервью. Я не могу сделать это публично. Я не готов потерять всё на глазах у всего мира.
Он поднял на неё глаза. В них была мольба.
— Я не хочу, чтобы меня жалели, — сказал он. — Я не хочу, чтобы моё имя было в газетах. Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня и видели только сына убийцы. Я просто хочу, чтобы правда была известна. И чтобы ты знала: я сделаю это для тебя.
Она смотрела на него и думала о том, как много он теряет. О том, как много она уже потеряла. О том, как странно устроена жизнь — два человека, чьи семьи были связаны смертью, теперь связаны правдой.
— Входи, — сказала она.
Он вошёл. Они сели в гостиной, и Мия налила ему чаю. Он пил маленькими глотками, смотрел на свои руки, молчал. Тётя Кармен, которая была на кухне, не выходила, давая им пространство.
— Я боялся, что ты не вернёшься, — сказала она.
— Я боялся, что ты не захочешь меня видеть, — сказал он.
Она взяла его за руку. Рука была холодной, дрожащей. Он не отдернул. Его пальцы медленно сжались вокруг её ладони, и Мия почувствовала, как дрожь передаётся ей.
— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя, — сказала она. — Но я знаю, что ты делаешь правильный выбор. И я буду с тобой.
Педри посмотрел на неё. В его глазах были слёзы.
— Спасибо, — сказал он.
Они сидели так долго. Молчали, держались за руки, смотрели в окно на вечерний город. За окном зажигались огни, улицы наполнялись людьми, жизнь продолжалась. А они сидели в тишине, и каждый думал о своём.
Мия думала о том, что будет завтра. О том, что она скажет в суде. О том, как посмотрит на Фернандо Гонсалеса, человека, который убил её семью. О том, сможет ли она сдержать слёзы, когда будет говорить о матери, об отце, о брате. Она представляла себе зал суда, судью в мантии, адвокатов в чёрных костюмах, Фернандо за стеклом. Она представляла, как её голос будет звучать, когда она скажет: «Этот человек убил мою семью». И она знала, что не заплачет. Она выплакала все слёзы десять лет назад.
Педри думал о том, что он теряет. О футболе, который был его жизнью с двенадцати лет. О поле, на котором он был свободен от всего — от страха, от лжи, от отца. О болельщиках, которые кричали его имя, не зная, кто он на самом деле. О том, что послезавтра всё это может закончиться. Но он не жалел. Он знал, что это единственный правильный выбор.
Они просидели так до полуночи. Потом Педри встал, поцеловал её в лоб и сказал:
— Завтра всё начнётся.
Мия кивнула. Она не спала всю ночь, смотрела на ключ, лежащий на столе, и думала о том, что её отец гордился бы ею.