Дождь из черёмухи

Хару опоздал на два часа. Это было настолько непохоже на него, что Хён, который открывал кафе, позвонил Умути в десять пятнадцать.

— Твой где? — спросил Хён без приветствия.

— Откуда я знаю? — голос Умути был хриплым, будто он только проснулся. — Он не у меня.

— А где он обычно по утрам?

— Пил чай. Потом шёл сюда.

— Сегодня не пришёл. И трубку не берёт.

Пауза. Хён услышал, как Умути выругался — коротко, по-корейски, что он делал только в самые нервные моменты.

— Я понял, — сказал Умути. — Я сам разберусь. Он сбросил звонок.

Хён посмотрел на Руи, который стоял у кофемашины с расширенными глазами.

— Что-то случилось? — спросил Руи.

— Не знаю. Но Умути сейчас приедет. И он зол.

— Он всегда зол.

— Нет. Сейчас он зол по-настоящему.

Умути ворвался в кафе через двадцать минут — растрёпанный, в мятой футболке, без куртки, хотя на улице было прохладно. Он даже не поздоровался, сразу прошёл в подсобку, достал телефон и начал названивать Хару снова и снова.

— Не берёт, — сказал он, выходя обратно в зал. — Совсем не берёт.

— Может, он спит? — предположил Руи.

— Хару не спит до одиннадцати. Он всегда встаёт в восемь, пьёт чай и идёт сюда. Он ни разу не опоздал за полгода.

— В первый раз всё бывает, — сказал Хён, пытаясь успокоить, но голос у него самого был напряжённым.

— Нет. — Умути покачал головой. — Что-то не так.

Он вышел на улицу, снова набрал номер Хару. На этот раз гудки пошли, но никто не ответил. Потом короткие гудки. Кто-то сбросил вызов.

— Он сбросил, — сказал Умути, заходя обратно. — Он специально сбросил.

Руи и Хён переглянулись.

— Может, ему нужно побыть одному? — осторожно спросил Руи.

— Он не сказал. Он просто исчез. — Умути провёл рукой по лицу, и только сейчас стало заметно, как он бледен. — Вчера всё было нормально. Мы пили чай. Он сказал… он сказал, что любит меня.

— И ты?

— Я тоже сказал. И мы легли спать. А утром его не было.

— Как — не было? — нахмурился Хён.

— Я проснулся — постель пустая. Холодная. Он ушёл давно. Вещи свои забрал? Нет, вещи оставил. Куртка висела. Толстовка его в ванной. Телефон не берёт, на сообщения не отвечает. — Умути замолчал, потом добавил тише: — Я думал, он просто вышел в магазин.

— Может, поехал к родителям? — предположил Руи.

— У него нет родителей.

— К друзьям?

— Он говорил, что друзей у него тоже нет. Только мы. — Умути посмотрел на Хёна. — Только кафе.

Хён поджал губы. Он не любил, когда что-то шло не по плану, а исчезновение Хару — это был сбой глобального масштаба.

— Так, — сказал Хён, снимая фартук. — Руи, ты остаёшься за старшего. Откроешь кафе, тёте Хиёри сделаешь скидку, если спросит про нас — скажешь, что мы отошли по делам. Умути, ты со мной.

— Куда?

— Искать твоего парня.

— Он не…

— Твой парень, — повторил Хён жёстко. — Одевайся. Поехали.

---

Хён вёл машину молча. Умути сидел рядом, сжимая телефон в руке и каждые три минуты проверяя, не пришло ли сообщение.

— Куда едем? — спросил Хён наконец.

— Я не знаю. Я знаю только его адрес. Но он вряд ли там — мы всю ночь были у меня.

— Тогда подумай. Он мог уйти куда-то, где ему спокойно. Где он обычно бывает, кроме кафе и дома?

Умути задумался. Потом его лицо изменилось.

— Река.

— Что — река?

— Он говорил. Однажды, когда мы закрывались, он сказал, что любит ходить на набережную. Ранним утром, пока никого нет. Смотрит на воду и думает.

— Про что думает?

— Не сказал. Я не спросил.

Хён свернул на набережную, даже не включив поворотник.

Набережная была пуста — только чайки, мусорные баки и холодный ветер с воды. Они проехали почти до конца, когда Хён заметил фигуру на скамейке.

— Вон, — сказал он, тормозя.

Хару сидел на скамейке, сгорбившись, с непокрытой головой, хотя ветер был ледяным. Он смотрел на воду и не обернулся, когда машина остановилась.

Умути выскочил, даже не закрыв дверь.

— Хару!

Тот вздрогнул, но не повернулся. Умути обогнул скамейку, встал перед ним. Хару поднял глаза — красные, опухшие. Он плакал. Долго, судя по всему.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Умути. Голос дрожал, хотя он пытался этого не показывать.

— Дышу.

— Ты пропал на три часа. Ты не брал трубку. Ты сбросил вызов.

— Я не хотел говорить.

— О чём?

Хару отвернулся, посмотрел на воду. Ветер трепал его волосы, и он не убирал их с лица.

— Вчера, — сказал Хару тихо, — когда ты сказал… когда ты сказал, что любишь меня… я не спал почти всю ночь.

— Я знаю. Ты ворочался.

— Я думал. Думал о том, что ты говорил про черёмуху. Что она цветёт каждый год. Что ты останешься навсегда.

— И что?

— А что, если это неправда? — Хару наконец посмотрел на него. В его глазах была не злость — отчаяние. — Что, если ты останешься не навсегда, а на время? Что, если ты проснёшься однажды и поймёшь, что ошибся? Что тебе не нужен такой, как я?

— Какой — как ты?

— Замкнутый. Трудный. Который не умеет говорить, что чувствует. Который боится всего. Который…

— Который я люблю, — перебил Умути. — Которого я искал по всему городу, потому что не мог дышать, когда его не было рядом.

Хару замолчал.

— Зачем ты ушёл? — спросил Умути уже тише. — Не предупредив. Не оставив записки. Ты знаешь, что я подумал?

— Что?

— Что тебе надоело. Что ты ушёл навсегда. Что я сказал «люблю» — и ты испугался и сбежал.

— Я и правда испугался.

— Знаю. Но сбегать не надо было. Надо было сказать. Мне. В лицо. Чтобы я мог… чтобы я мог тебя переубедить.

Хару всхлипнул — один раз, коротко, и сразу закусил губу.

— Прости, — сказал он.

— Не извиняйся. Поехали домой.

— Я не хочу домой.

— Куда хочешь?

— Никуда.

— Тогда посидим здесь.

Умути сел рядом на скамейку. Достал из кармана пачку салфеток — в кармане у него всегда были салфетки — и протянул Хару.

— Вытри лицо. Ты похож на мокрого котёнка.

— Не надо меня жалеть.

— Я и не жалею. Я констатирую факт. — Умути помолчал. — Ты замёрз?

— Немного.

— Я принёс тебе куртку. Держи.

Он снял с себя свою толстовку — ту самую, в которой приехал, даже не переодевшись — и накинул на плечи Хару. Та была огромной, пахла кофе и домом, и Хару уткнулся носом в воротник и снова заплакал — тихо, беззвучно.

— Дурак, — сказал Умути. — Мой дурак.

— Твой, — прошептал Хару.

---

Хён сидел в машине и смотрел, как Умути обнимает Хару на скамейке. Ветром с реки срывало последние лепестки черёмухи с далёких деревьев, и они кружились над водой, прежде чем упасть.

— Ну что там? — спросил он, когда Умути наконец подошёл к машине.

— Едем ко мне. Он не в себе, нужно, чтобы побыл в тепле.

— Я отвезу. — Хён завёл двигатель. — Только позвони Руи, скажи, что всё нормально. Он там, наверное, уже поседел.

Умути кивнул, достал телефон.

— Руи, мы нашли его. Всё в порядке. Скоро будем.

— Что случилось? — голос Руи был взволнованным.

— Потом расскажу. Как там кафе?

— Нормально. Тётя Хиёри спросила, куда вы все делись. Я сказал, что поехали забирать свежую выпечку.

— Хорошая ложь.

— Я умею, когда надо.

Умути сбросил звонок и посмотрел в окно. Хару сидел на заднем сиденье, закутанный в его толстовку, и смотрел в пол. Он всё ещё дрожал.

— Включи печку, — сказал Умути Хёну. — На всю.

— И так включена.

— Ещё.

Хён вздохнул, но температуру поднял. Всю дорогу до дома Умути никто не говорил ни слова.

---

Дома Умути завёл Хару в ванную, включил горячую воду и сказал:

— Сиди. Грейся. Я сейчас.

— Ты уйдёшь? — голос Хару был чужим — тонким, детским.

— На кухню. Чай сделаю. А ты мойся.

— Не уходи.

— Я через стенку. Если что — кричи.

Хару кивнул и скрылся за дверью ванной. Умути постоял секунду, прижимаясь лбом к дверному косяку, потом пошёл на кухню. Руки дрожали, когда он насыпал заварку в чайник. Он не злился. Он был напуган. Сильнее, чем когда-либо.

Через пятнадцать минут Хару вышел — в чистой футболке, с мокрыми волосами, но уже не дрожа. Он сел на пол в кухне, прислонившись спиной к шкафчику, и обхватил колени руками.

— Почему на полу? — спросил Умути, ставя перед ним кружку.

— Не знаю. Так легче.

Умути сел рядом. Прислонился к соседнему шкафчику, плечом к плечу.

— Рассказывай, — сказал он.

— Что рассказывать?

— Почему ты сбежал. Что у тебя в голове. Всё.

Хару помолчал. Потом заговорил — медленно, подбирая слова.

— Когда я был маленький, у меня была собака. Дворняжка. Я назвал её Весной, потому что нашёл весной, в лепестках. Она спала со мной в кровати, ждала из школы, лизала лицо по утрам. — Он сделал глоток чая. — А потом отец сказал, что мы переезжаем в квартиру, где нельзя с собакой. И я должен её отдать. Я не отдал. Я убежал из дома с ней. Мне было десять.

— И что случилось?

— Нашёл меня отец через три дня. Весну забрали в приют. Я больше никогда её не видел. А через год отец сказал, что её усыпили. Не знаю, правда ли. Но с тех пор я… я боюсь привязываться. Потому что всё, к чему я привязываюсь, умирает или исчезает.

Умути слушал, не перебивая.

— Вчера, когда ты сказал «люблю», — продолжил Хару, — я обрадовался. А потом испугался. Потому что я тебя тоже люблю. Сильнее, чем кого-либо. И я подумал: если я останусь, если я поверю, что ты навсегда… а потом ты уйдёшь? Или я умру? Или что-то случится? Я не переживу это. Я лучше уйду сам, пока ещё могу.

— И поэтому ты ушёл в шесть утра на холодную набережную? Чтобы замёрзнуть там и подумать?

— Чтобы попробовать, смогу ли я без тебя.

— И как? Смог?

Хару покачал головой.

— Я просидел там три часа, смотрел на воду и понял, что не могу. Что даже три часа без тебя — это слишком много.

Умути взял его за руку. Сжал.

— Я не собака. Я не умру и не исчезну. И тебя не отдам. Ты понял?

— Понял.

— И больше так не делай. Никогда. Если тебе страшно — скажи. Если тебе грустно — скажи. Если хочешь уйти — скажи. Я не буду тебя держать, если ты захочешь уйти по-настоящему. Но я не позволю тебе сбегать, потому что ты испугался.

Хару кивнул, вытирая глаза рукавом футболки.

— Ты злишься на меня? — спросил он.

— Бесишься. Но не злюсь.

— Это одно и то же.

— Нет. Когда я злюсь — я молчу. Когда бешусь — я рядом и говорю. Сейчас я рядом.

Хару повернулся и уткнулся лицом в плечо Умути. Тот обнял его, прижал к себе и начал гладить по мокрым волосам.

— Дурак, — сказал Умути. — Какой же ты дурак.

— Твой.

— Мой. Больше никогда не исчезай.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они сидели на холодном кухонном полу, прижавшись друг к другу, и чай в кружках остывал. Но им было не холодно. Потому что весна — даже такая, с ветром с реки и последними лепестками — была внутри них.

---

Руи справился. Он работал за двоих — варил кофе, разносил заказы, улыбался посетителям и делал вид, что всё под контролем. Тётя Хиёри, которая всё-таки заметила отсутствие троих сотрудников, хитро прищурилась, но ничего не спросила.

— У тебя руки дрожат, — сказала она, когда Руи подавал ей капучино.

— Это кофеин.

— Это волнение. С кем-то что-то случилось?

— Нет. Всё хорошо.

— Если нужна помощь — звони, — сказала тётя Хиёри и оставила на стойке шоколадный кекс. — Для поднятия духа.

Руи улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

В два часа дня Хён вернулся. Один.

— Где Умути и Хару? — спросил Руи, вытирая стойку.

— Дома. Хару не очень хорошо. Умути остался с ним.

— Что случилось?

Хён помедлил, потом сказал коротко:

— Ссора. Но уже помирились. Всё будет нормально.

— А ты почему не остался?

— Потому что ты тут один, а в кафе люди. И потому что не моё это дело — лезть в чужие отношения.

— Но ты лезешь всегда.

— Только в твои, — Хён подошёл ближе, заправил выбившуюся прядь за ухо Руи. — А они сами разберутся.

Руи поймал его руку, задержал на своей щеке на секунду дольше, чем нужно.

— Ты сегодня был хорошим, — сказал он.

— Я всегда хороший.

— Нет. Ты всегда удобный. А сегодня был хорошим. Спасибо, что поехал с Умути. Спасибо, что не бросил его одного.

Хён ничего не ответил. Но его пальцы сжались в волосах Руи чуть крепче, и этого было достаточно.

---

В кафе Умути и Хару вернулись только к вечеру. Хару был бледнее обычного, с красными глазами, но держался прямо. Умути шёл рядом, на полшага ближе, чем обычно — так, что их плечи почти соприкасались.

— Как вы? — спросил Руи, когда они вошли.

— Нормально, — ответил Хару.

— Ты плакал.

— Я аллергик. Черёмуха.

— Черёмуха уже почти отцвела, — заметил Руи.

— Поздняя аллергия, — сказал Умути, заходя Хару за спину и кладя руки ему на плечи. — Отстань.

Руи поднял брови, но спорить не стал. Хён, который мыл посуду на кухне, выглянул в окошко раздачи, посмотрел на них — и кивнул сам себе. Всё будет нормально. Не сразу. Не гладко. Но будет.

Они закрыли кафе в обычное время. Тётя Хиёри ушла, оставив на стойке ещё один пирог — с вишней, потому что весна заканчивалась, и наступало лето.

— Завтра выходной, — напомнил Хён, когда они гасили свет. — Встречаемся послезавтра.

— Я помню, — сказал Умути.

— Хару, ты как? — спросил Хён.

— Я нормально, — ответил Хару. — Правда.

— Верь ему, — сказал Умути. — Я прослежу.

Они вышли на улицу. Черёмуха почти не падала — только редкие лепестки кружились в воздухе, напоминая о том, что было.

Хён и Руи свернули налево. Умути и Хару — направо, домой.

— Ты завтра придёшь? — спросил Умути, когда они остались одни.

— Куда?

— Ко мне.

— Ты же знаешь.

— Скажи.

— Приду, — Хару посмотрел на него, и в его глазах наконец-то появилось что-то тёплое — не слёзы, не страх, а что-то похожее на надежду. — Я всегда буду приходить. Пока ты пускаешь.

— Я всегда пускаю.

— Тогда — да. Приду.

Умути взял его за руку. Просто так, на пустынной улице, под фонарём, под последними лепестками черёмухи.

— Пошли домой, — сказал он.

— Пошли.

Они пошли. И это была самая правильная дорога в их жизни.