Дождь из черёмухи

Утро после возвращения Хару выдалось тяжелым.

Он проснулся первым — что случалось редко. В комнате Умути было серо и тихо, только редкие птицы за окном пробовали голоса. Хару лежал на боку, глядя на спящего Умути, и чувствовал, как внутри медленно разворачивается что-то большое и болезненное. Не раскаяние. Не страх. Что-то другое — то, чему он пока не мог подобрать имя.

Умути спал на животе, раскинув руку поперёк подушки — туда, где обычно лежал Хару. Искал его даже во сне. Эта простая вещь ударила Хару сильнее, чем любые слова.

Он осторожно выбрался из кровати, прошёл на кухню, поставил чайник. Пока вода грелась, достал телефон. Сообщений не было — только пропущенные от Умути и один от Руи: «Ты как? Мы волнуемся».

Хару написал: «Нормально. Спасибо». И сразу пожалел. «Нормально» было ложью. Он не знал, как назвать своё состояние, но «нормально» — точно нет.

Чайник закипел. Хару заварил имбирный чай — тот самый, который Умути делал для него, когда Хару болел или замерзал. С мёдом и лимоном. Потом достал вторую кружку и заварил чёрный, без сахара — для Умути.

Он стоял у окна, грея ладони о горячую керамику, и смотрел, как город просыпается. Внизу женщина выгуливала собаку — маленького рыжего спаниеля, который прыгал на каждом кусте. Хару смотрел на него и думал о своей Весне, которую отдали в приют. Он никогда не рассказывал эту историю никому, кроме Умути. И теперь чувствовал себя обнажённым — не физически, а так, будто с него сняли кожу, оставив один живой нерв на ветру.

— Ты почему не разбудил? — раздался сонный голос за спиной.

Хару обернулся. Умути стоял в дверях кухни, растрёпанный, с опухшими со сна глазами, в одной футболке. Он выглядел уязвимо — и это было так непохоже на обычного Умути, что Хару снова захотелось плакать.

— Ты спал, — сказал Хару. — Я не хотел тебя будить.

— Я всегда хочу, чтобы ты меня будил. — Умути подошёл, взял свою кружку, сделал глоток. — Чёрный. Без сахара. Ты запомнил.

— Ты всегда так пьёшь.

— Ты запомнил, — повторил Умути. Не вопрос. Утверждение.

Они стояли у окна рядом, почти касаясь плечами. Хару смотрел на спаниеля, который теперь сидел у ног хозяйки и ждал лакомство. Умути смотрел на Хару.

— Ты сегодня уйдёшь? — спросил Умути.

— Я обещал, что не уйду.

— Ты обещал, что не исчезнешь. Это не одно и то же.

Хару поставил кружку на подоконник. Повернулся к Умути, посмотрел ему в лицо — уставшее, но внимательное. Взгляд Умути всегда был внимательным. Это пугало Хару раньше. Теперь — согревало.

— Я не знаю, что со мной происходит, — сказал Хару. — Вчера я сидел на набережной и думал, что схожу с ума. Потому что люблю тебя — и это самое лучшее, что со мной было. И одновременно самое страшное.

— Я знаю, — сказал Умути. — Я тоже боюсь.

— Ты? Ты ничего не боишься.

— Я боялся, что ты не вернёшься. Я боялся заходить в кафе сегодня утром и не увидеть тебя там. Я боюсь каждый раз, когда ты замолкаешь посреди разговора — потому что не знаю, о чём ты думаешь. Я боюсь, что однажды ты поймёшь, что заслуживаешь кого-то лучше, чем я.

— Лучше, чем ты? — Хару почти рассмеялся — горько, с надрывом. — Ты единственный, кто остался. Единственный, кто искал меня. Единственный, кто сказал «люблю» и не сбежал, когда я сбежал.

— Потому что я дурак.

— И я дурак. Мы два дурака, которые боятся друг друга.

— Уже нет, — сказал Умути. — Я больше не боюсь.

— Почему?

— Потому что ты вернулся. Ты мог не возвращаться. Ты мог сесть на автобус и уехать в любой город. Но ты вернулся. Это значит, что ты выбрал меня. А если ты выбрал, то и я выбрал. И бояться теперь нечего.

Хару смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри — то большое и болезненное — начинает потихоньку отпускать. Не полностью. Но хотя бы настолько, чтобы можно было вздохнуть.

— Можно я останусь у тебя сегодня? — спросил Хару. — Не только сегодня. Насовсем.

— Ты и так у меня насовсем, — ответил Умути. — Просто ты не знал.

---

В кафе они пришли вместе за час до открытия. Хён уже был там — нарезал лимоны для чая, расставлял стулья. Руи сидел на барном стуле у стойки, пил сок и смотрел в телефон.

— О, живые, — сказал Руи, поднимая голову. — А мы уже думали, что вы потонули в реке.

— Кто думал? — уточнил Умути, вешая куртку.

— Я думал. Хён сказал, что вы утонуть не можете, потому что Хару — кот, а коты не тонут. Но я всё равно волновался.

Хару улыбнулся краешком губ. Это была его первая улыбка за сегодня — маленькая, неуверенная, но настоящая.

— Мы не тонули, — сказал он. — Мы пили чай.

— Целый день?

— Почти.

Хён, не оборачиваясь от разделочной доски, сказал:

— Руи, оставь их. Они сами разберутся.

— А я не лезу. Я просто интересуюсь.

— Ты лезешь. Перестань.

Руи надулся, но замолчал. Хён нарезал ещё один лимон, потом вытер нож, повернулся к Умути и Хару.

— Рады, что вы пришли, — сказал он. Просто, без лишних эмоций. Но Хару услышал то, что скрывалось за этими словами: «Вы нам нужны. Кафе без вас — не кафе».

Умути кивнул, не говоря ни слова. Хару сделал то же самое.

День прошёл почти как обычно. Почти — потому что всё изменилось, хотя внешне оставалось прежним. Хару стоял на кассе, улыбался посетителям, раскладывал печенье на тарелки. Умути разносил заказы, протирал столы, пересчитывал сдачу. Они почти не смотрели друг на друга — не потому, что прятались, а потому, что научились чувствовать без взглядов.

Один раз, когда в кафе почти не было посетителей, Хару проходил мимо стойки, и Умути, не поднимая головы, протянул руку и коснулся его запястья. Всего на секунду. Хару замедлил шаг ровно настолько, чтобы ответить — лёгким нажатием пальцев на тыльную сторону ладони Умути.

Это было их новое «я тебя вижу». Тише, чем слова. Теплее.

Тётя Хиёри пришла после обеда, как всегда, с пирогом. Посмотрела на Хару внимательно, но ничего не спросила. Только положила ему в ладонь конфету — ириску, в золотой обёртке.

— От стресса, — сказала она. — Сладкое помогает.

— Спасибо, — ответил Хару.

Он съел конфету за стойкой, когда никто не видел. Ириска была липкой и приторной, но на секунду ему показалось, что всё и правда будет хорошо.

Ближе к вечеру в кафе зашли двое парней — студенты, кажется. Они сели за столик у окна, заказали два латте и стали о чём-то тихо спорить. Хару заметил, как один из них положил руку на стол, а второй накрыл её своей. Просто, будто это было самым естественным делом на свете.

— Смотри, — тихо сказал Хару Умути, кивая в их сторону.

— Вижу. — Умути даже не повернул головы. — И что?

— Ничего. Просто... они не прячутся.

— Мы тоже не прячемся.

— Прячемся, — возразил Хару. — Мы прячемся каждый день. Я отвожу взгляд, когда кто-то смотрит в нашу сторону. Ты делаешь вид, что протираешь стойку, когда я прохожу мимо. Мы прячемся.

Умути помолчал. Потом сказал:

— Хочешь, перестанем?

— Хочу.

— Тогда сегодня. Когда закроемся.

Хару посмотрел на него. Умути смотрел в ответ — прямо, без привычной хмурости.

— Договорились, — сказал Хару.

---

Они закрылись в одиннадцать. Тётя Хиёри ушла раньше — соседка позвонила, попросила забрать кота, которого забыли на балконе. Хён выключил свет, Руи проверил окна, Умути пересчитал выручку. Хару мыл кофемашину, хотя она была уже чистая — просто нужно было занять руки.

— Так, — сказал Хён, надевая куртку. — Мы с Руи пошли.

— Мы? — удивился Руи. — Ты меня провожаешь?

— Сегодня я остаюсь у тебя, — сказал Хён. — Потому что у тебя дома есть печенье, а у меня нет.

— Ты врешь. Ты просто хочешь меня обнимать.

— И это тоже.

Хён взял Руи за руку и повёл к выходу. На пороге он обернулся, посмотрел на Умути и Хару.

— Закроете сами?

— Закроем, — ответил Умути.

— Тогда до послезавтра. — Хён кивнул и вышел.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Они остались вдвоём в пустом кафе, при свете одной лампы над стойкой.

— Ну, — сказал Умути, — мы одни.

— Одни, — согласился Хару.

— Ты хотел перестать прятаться.

— Хотел.

— Тогда иди сюда.

Хару подошёл. Они стояли у стойки, разделённые только воздухом. Умути смотрел на него сверху вниз — серьёзно, без тени обычной насмешки.

— Ты знаешь, — сказал Умути, — я люблю тебя. Не потому, что ты удобный. Не потому, что ты рядом. А потому, что ты — это ты. Со всеми твоими страхами, побегами, ирисками от стресса.

— Ириска была одна.

— Ты съел её тайком за стойкой, а потом полчаса облизывал зубы, потому что прилипла к коронке.

— Ты видел?!

— Я всегда вижу, когда ты делаешь глупости. Потому что я смотрю на тебя. Даже когда ты думаешь, что я смотрю в окно.

Хару закрыл лицо руками.

— Не смотри, — сказал он.

— Не могу. — Умути убрал его ладони, поцеловал сначала одну, потом другую. — Это единственное, что я умею делать правильно.

— Ты умеешь варить кофе.

— Кофе — это просто. А смотреть на тебя и не отводить взгляд — это сложно. Но я учусь.

Хару потянулся к нему. Поцелуй вышел неловким — они оба устали, и губы были сухими, и кто-то чихнул в самый неподходящий момент (кажется, Хару). Но это было правильно. Потому что это были они — два дурака, которые наконец перестали прятаться.

— Домой? — спросил Умути, отстраняясь.

— Домой.

Они вышли из кафе, заперли дверь. Улица была пуста — только фонари и редкие машины. Черёмуха почти не пахла — она отцвела, уступив место зелени.

— Смотри, — сказал Хару, показывая на дерево. — Опала.

— Опала, — согласился Умути. — Но в следующем году зацветёт снова.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Он взял Хару за руку. Не тайком, не на секунду, а просто — и повёл домой. По пустынной улице, под фонарями, мимо спящих домов.

И Хару шёл рядом. И не отводил взгляд.