Дождь из черёмухи

Кафе закрылось в одиннадцать.

Тётя Хиёри ушла последней, оставив на стойке пирог с яблоками — «на завтрак, чтобы не голодали». Хён выключил подсветку витрины, Руи протёр кофемашину в последний раз, Хару собрал грязные чашки в поднос, а Умути — Умути просто стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как они двигаются по залу.

— Ты помогать будешь? — спросил Хару, проходя мимо с подносом.

— Я уже помог. Я закрыл дверь.

— Это не помощь.

— А что тогда?

— Присутствие.

— Моё присутствие — это уже подарок, — сказал Умути, но всё же отлепился от косяка и пошёл на кухню мыть посуду.

Руи проводил его взглядом и повернулся к Хёну.

— Они сегодня другие, — прошептал он.

— Кто?

— Умути и Хару. Ты не заметил? Они весь день друг на друга смотрели. Не так, как раньше. Раньше Хару отводил глаза, а Умути делал вид, что смотрит в окно. А сегодня... сегодня они смотрели в открытую.

— Может, у них что-то случилось, — пожал плечами Хён, вытирая стойку. — Не наше дело.

— Наше. Мы же семья.

— Кафе — это бизнес, а не семья.

— Хён!

— Ладно, — Хён вздохнул, бросил тряпку в раковину. — Семья. Но в их дела я не лезу. И тебе не советую.

Руи надулся, но спорить не стал. Вместо этого он подошёл к Хёну, встал за спиной и обнял поперёк живота, уткнувшись носом между лопаток.

— А в наши дела лезь, — сказал он в куртку Хёна. — Я разрешаю.

— Ты всегда лезешь в наши дела. Даже когда не надо.

— Потому что люблю тебя.

Хён замер. Даже дышать перестал на секунду.

— Ты не можешь просто так это говорить, — сказал он тихо.

— Почему?

— Потому что я тогда... я не знаю, что отвечать.

— А ты не отвечай. Просто знай.

Хён развернулся в кольце его рук и посмотрел сверху вниз. В полумраке кафе, при свете одной-единственной лампы над стойкой, его лицо выглядело чужим — мягче, моложе, беззащитнее.

— Я знаю, — сказал он. — Иди уже, собирайся, я тебя провожу.

— Опять провожаешь? Мы живём в разных концах.

— А я через весь город пройду. Пешком. С тобой.

— Ты ненормальный.

— Твой, — сказал Хён и поцеловал его в макушку. — Собирайся.

---

Хару вышел из кафе последним — Умути задержал его на кухне под предлогом «помоги донести мешки с мусором». Мешки были пустыми, Хару это знал, но всё равно пошёл.

— Ты специально, — сказал Хару, когда они вышли на задний двор.

— Что именно? — Умути бросил пустой мешок в контейнер и прислонился к стене.

— Задержал меня. Мешки пустые.

— А ты всё равно пошёл.

— Потому что ты позвал.

Умути смотрел на него в темноте. Задний двор кафе освещался только тусклым фонарём со стороны улицы, и половина лица Умути была в тени — только скула, уголок рта, блеск глаза.

— Хару, — сказал он.

— М?

— Ты сегодня придёшь ко мне?

— Я каждый день теперь прихожу к тебе.

— Я знаю. Но мне нужно, чтобы ты сказал это сам. Каждый раз. Потому что я боюсь, что однажды ты решишь, что тебе надоело.

Хару сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился вплотную, взял Умути за ворот куртки и притянул к себе.

— Мне не надоест, — сказал он в губы. — Не дождёшься.

— Докажи.

— Приду сегодня. И завтра. И послезавтра. Буду приходить, пока ты не скажешь «хватит».

— Я не скажу.

— Тогда и я не перестану.

Умути выдохнул — шумно, с присвистом — и уткнулся лбом в плечо Хару.

— Тяжёлый день, — сказал он.

— Тяжёлый? Мы только кофе варили.

— Не в этом дело. Дело в том, что я весь день притворялся, что ты мне просто коллега. А ты мне не просто коллега. И я устал притворяться.

Хару погладил его по спине — медленно, успокаивающе.

— Не надо притворяться, — сказал он. — Завтра не притворяйся.

— А если Хён заметит?

— Хён уже заметил. И Руи. И тётя Хиёри. И тот парень, который заказывал три рафа подряд. Все заметили.

— И что им всем?

— А им всем — ничего. Им всем хорошо. Потому что они видят, что мы счастливы.

Умути поднял голову. Посмотрел Хару в глаза.

— Ты правда счастлив? — спросил он.

— Правда.

— Тогда иди домой. Ко мне. Я сейчас, только свет везде выключу.

— Я подожду.

Умути ушёл в кафе, а Хару остался стоять на заднем дворе, задрав голову к небу. Черёмуха всё ещё падала — в темноте её не было видно, но он чувствовал, как лепестки касаются лица, волос, век.

«Весна, — подумал он. — Настоящая. Наконец-то».

Через две минуты Умути вернулся, щёлкнул ключом в замке и протянул Хару руку.

— Пошли, — сказал он.

— Пошли.

Они пошли пешком — не потому, что метро не работало, а потому, что не хотелось забираться под землю, когда на улице такая ночь. Тёплая, пахнущая цветами и почему-то надеждой.

— Умути, — сказал Хару, когда они проходили мимо того самого парка, где днём гуляли.

— М?

— Ты помнишь, что сказал мне на скамейке? Про черёмуху?

— Помню.

— Ты правду сказал? Что останешься навсегда?

Умути остановился. Повернулся к Хару, взял его за плечи — серьёзно, почти сурово.

— Я не умею врать, — сказал он. — Тем более тебе.

— Тогда поцелуй меня. Прямо здесь. Под фонарём.

— Ты с ума сошёл. Прохожие увидят.

— Нет никого.

— Вон женщина с собакой.

— Она не смотрит.

— Смотрит.

— Умути.

— Что?

— Поцелуй меня, или я поцелую тебя первым. А я целуюсь хуже.

Умути усмехнулся — коротко, одними уголками губ — и наклонился. Поцелуй вышел недолгим, почти целомудренным, но Хару почувствовал, как у него заныло под ложечкой — от счастья, от нежности, от того, что этот невозможный, вечно хмурый человек выбрал его.

— Спасибо, — сказал Хару, когда они отстранились.

— За что?

— За то, что существуешь.

— Глупость.

— Твоя глупость, — поправил Хару и потянул его вперёд, к дому. — Идём, я хочу чай.

— Опять чай? Мы же пили.

— С тобой хочу. Ещё.

Умути ничего не ответил, но его пальцы сжались в руке Хару чуть крепче, чем обычно. И этого было достаточно.

---

Они зашли в квартиру, разулись, повесили куртки. Умути ушёл на кухню ставить чайник, а Хару остался в прихожей — смотрел на их обувь, стоящую рядом: кроссовки Хару и ботинки Умути. Большие и маленькие. Чёрные и серые. Вместе.

— Ты идёшь? — крикнул Умути из кухни.

— Иду.

Хару прошёл на кухню, сел на табурет. Умути уже заваривал чай — на этот раз зелёный, с жасмином. Руки у него были уверенными, движения отточенными — как у человека, который привык всё делать правильно.

— На завтра, — сказал Умути, ставя перед Хару кружку. — План такой: я открываю кафе, ты приходишь к десяти. Никаких «я проспал», никаких «не успел». Приходишь — и мы работаем.

— Как обычно?

— Нет. — Умути сел напротив, взял свою кружку. — Не как обычно. Потому что теперь я могу смотреть на тебя и не отводить взгляд.

— А ты хотел?

— Очень долго. — Он сделал глоток, поморщился — горячо. — Очень.

Хару смотрел на него поверх кружки. Пар поднимался вверх, закручивался спиралями, и между ними будто возникла прозрачная, почти невесомая стена — но не для того, чтобы разделять, а чтобы соединять.

— Умути, — сказал Хару.

— М?

— Я люблю тебя.

Чайник на плите щёлкнул — догорел, выключился. Умути замер с кружкой в руках.

— Ты не можешь просто так это говорить, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я тогда... я не знаю, что отвечать.

— А ты не отвечай. Просто знай.

Умути поставил кружку на стол. Обогнул его медленно, как тогда, в первый раз — но сейчас не было ни страха, ни сомнений. Подошёл к Хару, встал между его коленями, взял за подбородок — двумя пальцами, настойчиво, но не больно.

— Я знаю, — сказал он. — Иди в комнату. Я сейчас, чай допью.

— Ты всегда говоришь «чай допью», а потом не приходишь полчаса.

— Приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Хару пошёл в комнату — их комнату, теперь уже точно их. Лёг на узкую кровать, накрылся клетчатым пледом и стал ждать. Слушал, как Умути моет кружки, выключает свет на кухне, проверяет замок на входной двери.

Через три минуты он вошёл. Лёг рядом, притянул Хару к себе, уткнулся носом в его макушку.

— Я тоже, — сказал он тихо. Очень тихо. Так, что Хару едва расслышал.

— Что тоже?

— Люблю. Тебя.

Хару выдохнул — и почувствовал, как на глаза навернулись слёзы. Не от грусти. От того, что наконец-то — после стольких месяцев взглядов, после стольких «случайных» прикосновений, после стольких ночей, когда он лежал в своей комнате и слушал, как Умути ходит за стеной — наконец-то они оба сказали.

— Теперь можно спать, — сказал Хару.

— Можно.

— Но ты не отпускай.

— Не отпущу.