Дождь из черёмухи

Кафе открылось в десять.

Первой вошла тётя Хиёри — как всегда, с улыбкой и свежим пирогом, который она пекла по утрам для «своих мальчиков». Но сегодня она остановилась на пороге, окинула взглядом всех четверых и сказала:

— Что-то вы сегодня разные.

— Мы всегда такие, — ответил Умути, принимая у неё пирог.

— Нет, — тётя Хиёри покачала головой. — Вчера вы были коллегами. А сегодня — как будто одной семьёй стали.

Хару поперхнулся воздухом. Руи отвернулся к кофемашине, делая вид, что очень занят. Хён опустил голову и принялся яростно протирать и без того чистую стойку.

Умути посмотрел на тётю Хиёри с выражением «вы ничего не докажете», но пирог принял и даже пообещал сделать ей скидку на капучино.

— Я ничего не говорила, — улыбнулась тётя Хиёри и уселась за свой любимый столик у окна.

День начался.

Руи не мог сосредоточиться.

Он уже три раза перепутал заказы: положил в латте сироп, когда просили без сиропа, посыпал корицей капучино для аллергика и чуть не разбил чашку, потому что смотрел не на руки, а на Хёна.

Хён делал вид, что не замечает. Но сам дважды ошибся в рецептуре — добавил в эспрессо воду, когда надо было просто пролить, и пережёг молоко для флэт уайта.

— Вы оба сегодня не в форме, — заметил Хару, проходя мимо с подносом грязных чашек. Он единственный сохранял спокойствие — хотя кончики его ушей всё ещё розовели каждый раз, когда Умути оказывался рядом.

— Я в форме, — буркнул Хён.

— У тебя пена на носу.

— Где?

— Слева.

Хён потёр нос, размазал пену по щеке. Руи хихикнул, достал салфетку и, не думая, стёр пену сам. Провёл пальцами по щеке Хёна — и замер, сообразив, что сделал это на глазах у трёх посетителей, тёти Хиёри и Хару.

— Эм, — сказал Руи.

— Спасибо, — сказал Хён. И улыбнулся — той редкой, своей улыбкой, от которой у Руи подкашивались колени. — Руки убери, ты мешаешь работать.

— Ты не работаешь, ты стоишь и смотришь на меня.

— Потому что я боюсь, что ты уронишь ещё одну чашку.

— Я не уронил ни одной!

— Третья слева на стойке — трещина. Это ты вчера.

Руи открыл рот, чтобы возразить, но взглянул на чашку — и правда, тонкая трещина шла от края к ручке. Он помнил, как задел её локтем, когда тянулся за сиропом.

— Ладно, — сдался Руи. — Одну. Но это потому, что Хён отвлёк меня своим красивым лицом.

Хён отвернулся, но его уши стали пунцовыми.

Тётя Хиёри сделала глоток капучино и улыбнулась в кружку.

К обеду в кафе набилось много народу. Студенты, офисные работники в перерыве, мамочки с колясками — обычная весенняя суета. Умути разносил заказы, Хару стоял на кассе, Руи и Хён колдовали за кофемашиной.

И всё бы ничего, если бы Умути не начал... меняться.

Обычно он был сдержанным, почти сухим с посетителями — «ваш кофе», «спасибо», «приходите ещё» — всё строго, без лишнего. Но сегодня он улыбнулся девушке, которая заказала раф с солёной карамелью. И эта улыбка была такой непривычной, что девушка выронила сдачу.

— С вами всё в порядке? — спросила она.

— Да, — ответил Умути. — Просто весна.

Он отошёл к стойке и незаметно коснулся плеча Хару, когда передавал ему заказ для следующего столика. Просто коснулся — пальцами по локтю, лёгко, на секунду. Но Хару вздрогнул и чуть не рассыпал печенье.

— Ты чего? — спросил подошедший Руи.

— Ничего. — Хару быстро собрал печенье обратно на тарелку. — Умути просто... он...

— Он тебя трогает? — прошептал Руи с таким видом, будто узнал государственную тайну.

— Не трогает. Так. Случайно.

— Он уже три раза за час «случайно» прошёл мимо тебя так близко, что вы почти соприкоснулись спинами. Я считал.

— Зачем ты считал?!

— Затем, что это мило. Вы милые.

— Мы не... — Хару оглянулся на Умути, который в этот момент поправлял салфетки на соседнем столике и, кажется, делал это специально медленно, чтобы Хару смотрел. — Ладно. Мы милые.

Руи рассмеялся — звонко, на весь зал. Несколько посетителей обернулись. Хён из-за кофемашины послал ему взгляд, который ясно говорил: «Ты меня позоришь». Но сам при этом улыбался.

После трёх дня народу поубавилось.

Хару ушёл мыть посуду на кухню, и Умути, дождавшись, когда Хён отвлёкся на разговор с поставщиком, а Руи ушёл в подсобку за сахаром, скользнул следом.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Хару, не оборачиваясь. Он стоял у раковины, по локоть в пене, и оттирал засохший шоколад с венчика.

— Проверяю, как ты моешь.

— Я мою хорошо.

— Я знаю.

Умути подошёл сзади. Не прижался — остановился в шаге, но Хару всё равно почувствовал тепло его тела.

— Уйди, — сказал Хару тихо. — Увидят.

— Кто? Хён занят, Руи нет, посетителей — три человека, и все смотрят в телефоны.

— Всё равно. Неудобно.

— Тебе или мне?

— Мне.

— Почему?

Хару выключил воду, повернулся. Пальцы были мокрыми, и он промокнул их о фартук, чтобы не капало на пол. Умути стоял в шаге — и смотрел. В упор. В упор, но не агрессивно, а... изучающе. Будто видел Хару впервые.

— Потому что, — Хару сделал глубокий вдох, — когда ты рядом, я перестаю соображать. И могу сделать что-нибудь глупое. Например... вот это.

Он шагнул вперёд и поцеловал Умути. Быстро, едва коснувшись губами уголка его рта. И отшатнулся, как ошпаренный.

— Глупо? — спросил он, глядя в пол.

— Очень, — ответил Умути. — Повтори.

— Что?

— Глупость. Повтори.

Хару поднял глаза. Умути не улыбался, но в его взгляде было что-то... нетерпеливое. Живое.

— Приходи сегодня ко мне, — сказал Умути вместо поцелуя. — Не я к тебе. Ты ко мне.

— Мы и так сегодня...

— Я знаю. Но хочу услышать, что ты придёшь сам. Скажи.

— Я приду, — выдохнул Хару. — К тебе. Сегодня.

Умути кивнул, развернулся и вышел из кухни — спокойно, как ни в чём не бывало. Только Хару заметил, как на секунду дрогнули его пальцы, когда он поправлял фартук.

«Он волнуется, — понял Хару. — Так же сильно, как я».

И от этого стало легче.

К шести часам в кафе набилась молодежь — компания студентов отмечала сдачу зачётов, за соседним столиком сидели двое парней, которые явно пришли не столько за кофе, сколько чтобы друг на друга посмотреть. Руи заметил это сразу — потому что сам смотрел на Хёна так же.

— Они встречаются? — спросил он Хёна вполголоса, кивая на столик у окна.

— Не твоё дело.

— Просто интересно.

— Смотри за своим молоком, оно убежит.

Молоко действительно убежало. Руи выключил пар, вытер стойку и поймал себя на мысли, что сегодня всё даётся легче. Не работа — а сама атмосфера. Воздух в кафе стал другим — слаще, что ли. Или это черёмуха за окном всё ещё цвела, не собираясь опадать?

— Хён, — позвал он.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За вчера. И за сегодня. И вообще. — Руи улыбнулся, чуть виновато. — Ты делаешь меня счастливым.

Хён замер. На секунду его привычная маска «всё под контролем» треснула, и Руи увидел то, что обычно скрыто — растерянность, нежность, какой-то детский восторг от того, что его любят.

— Ты тоже, — сказал Хён тихо. — Делаешь. Теперь работай, а то я расплачусь при всех.

— Не плачь. — Руи потянулся и поправил ему чёлку. — Ты красивее, когда улыбаешься.

— Идиот.

— Твой.

Хён ничего не ответил, но до конца смены они работали синхронно, как одно целое. Кофе варился идеальный, пена держалась ровно, и ни одна чашка больше не пострадала.

Кафе закрылось в одиннадцать.

Тётя Хиёри ушла последней из посетителей, пожелав «сладких снов и весенних сюрпризов». Руи выключил вывеску, Хён сложил стулья на столы, Хару протёр стойку, а Умути пересчитал выручку — на этот раз быстрее обычного.

— Завтра суббота, — сказал Умути, застёгивая куртку. — Будет много народу. Все хотят кофе и черёмухи.

— Все хотят любви, — поправил Руи. — Просто не все это понимают.

Хён посмотрел на него долгим взглядом и ничего не сказал. Только взял за руку — при всех, при Хару и Умути — и сжал пальцы.

— Расходимся? — спросил Хару.

— Расходимся, — кивнул Умути. — Но ты идёшь со мной.

Это прозвучало как приказ. Но Хару услышал в этом приглашение.

Они вышли на улицу вчетвером, но разделились почти сразу: Хён и Руи свернули налево, к парку, — «просто подышать», хотя никто не поверил. Умути и Хару пошли прямо, к метро, но не торопились. Лепестки всё так же падали с деревьев, и в свете фонарей казалось, что весь город укрыт белым одеялом.

— Замёрз? — спросил Умути.

— Немного.

— Держи.

Он снял свою куртку и накинул на плечи Хару. Куртка была велика, пахла кофе, кедром и — Умути.

— Ты сам замёрзнешь, — сказал Хару.

— Я не мёрзну. Я — Умути.

— Это не аргумент.

— Это диагноз.

Хару рассмеялся. Громко, в пустынной ночной улице, так, что эхо отразилось от стен домов.

— Ты сегодня много смеёшься, — заметил Умути.

— Я сегодня счастлив.

— Я тоже.

Они дошли до дома. Зашли в лифт — Хару нажал кнопку, Умути прислонился к стене, глядя на него. В лифте было тесно — или это просто показалось?

— Умути, — сказал Хару, когда двери открылись.

— М?

— Ты будешь меня целовать сегодня? Или мы просто ляжем спать?

Умути вышел из лифта первым, достал ключи, открыл дверь. Пропустил Хару внутрь, закрыл замок. И только тогда ответил — разворачивая Хару за плечи и прижимая к стене в прихожей:

— Я буду целовать тебя. Всю ночь. Если ты не против.

— Я не против, — выдохнул Хару.

И Умути сдержал обещание.

А за окном всё так же падала черёмуха — белая, пахучая, весенняя. И, кажется, она обещала, что это только начало.