Дождь из черёмухи

Хару проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок.

Тёплое, размеренное дыхание — вдох, выдох, вдох — и рука, тяжело лежащая на талии. Умути спал на боку, прижавшись грудью к его спине, и это было так непохоже на обычного Умути — везчно собранного, контролирующего всё вокруг, что Хару замер, боясь пошевелиться и разрушить момент.

В комнате было серо — раннее утро только начинало пробиваться сквозь тонкие занавески. Где-то за стеной запела птица. И пахло — всё той же черёмухой, которая, кажется, пропитала уже не только одежду, но и стены, и подушку, и их двоих насквозь.

— Ты не спишь, — вдруг сказал Умути. Голос сонный, низкий, с хрипотцой.

— Откуда ты…

— Дышишь по-другому.

Хару улыбнулся в подушку. Конечно. Умути замечал всё — даже то, как человек дышит во сне и наяву.

— Ты тоже не спишь, — ответил Хару.

— Сплю.

— Нет. Ты сказал «ты не спишь», значит, ты уже проснулся и наблюдал за мной.

Умути промолчал. Но рука на талии сжалась чуть крепче — то ли подтверждая, то ли прося не развивать тему.

— Который час? — спросил Хару.

— Ранний.

— Нам в кафе к десяти.

— Я помню.

— Тогда зачем ты проснулся?

Умути не ответил. Он отодвинулся — всего на несколько сантиметров, но Хару тут же почувствовал холод там, где только что было тепло. Потом Умути перевернул его за плечо — осторожно, но настойчиво — и заставил лечь на спину.

В сером утреннем свете его лицо выглядело мягче, чем обычно. Без обычной сосредоточенной маски, без вечно нахмуренных бровей. Просто — уставший, немного растрёпанный, с прилипшей к щеке прядью волос, человек.

— Я проснулся, — сказал Умути, — потому что хотел на тебя посмотреть. Пока ты не видишь.

— А теперь я вижу.

— Знаю. — Он провёл пальцем по щеке Хару, от скулы к подбородку. — Теперь придётся придумать что-то другое.

— Например?

— Например, — Умути наклонился и поцеловал его. Легко, по-утреннему, пахнуще мятой из зубной пасты и почему-то мёдом — хотя мёда у них в доме не было, только сахар для кофе.

Поцелуй был коротким. Но Хару показалось, что он длился вечность.

— Например, смотреть, когда ты знаешь, — закончил Умути, отстраняясь.

— И как это?

— Сложнее. Но лучше.

Он перекатился на спину, уставился в потолок. Хару повернул голову и стал рассматривать его профиль — прямой нос, чёткая линия подбородка, родинка за ухом, о которой Умути, кажется, даже не знал.

— У тебя есть родинка, — сказал Хару.

— Где?

— За ухом.

— Врёшь.

— Потрогай.

Умути потрогал. Нащупал — маленькую, чуть выпуклую — и удивлённо замер.

— Никогда не замечал, — сказал он.

— Потому что ты всё время на меня смотрел. А не в зеркало.

— Ты тоже на меня не смотрел.

— Смотрел. — Хару тихо вздохнул. — Просто боялся, что ты заметишь.

Умути повернул голову, встретился с ним взглядом. В сером утреннем свете его глаза казались не чёрными, а тёмно-коричневыми — почти прозрачными по краям.

— Дурак, — сказал Умути без злости.

— Твой дурак.

— Мой.

Они пролежали так ещё полчаса. Не двигаясь, почти не разговаривая. Умути поглаживал Хару по руке — от локтя до запястья, снова и снова, пока тот не закрыл глаза и не провалился в лёгкую дрёму.

Когда Хару снова открыл глаза, Умути уже не было рядом. Из кухни доносился запах кофе и шипение масла на сковороде.

— Ты умеешь готовить завтрак? — крикнул Хару, натягивая вчерашнюю толстовку.

— Нет, — ответил Умути. — Но ты будешь есть.

На кухне пахло горелым.

Умути стоял у плиты с лопаткой в руке и хмуро смотрел на яичницу, которая явно намеревалась прилипнуть к сковороде навсегда. Рядом на тарелке лежали два подгоревших тоста. Кофе в турке кипел и норовил сбежать.

— Я думал, ты всё умеешь, — сказал Хару, садясь на табурет.

— Я умею варить кофе. Готовка — не моё.

— У тебя не было девушки, которая тебя кормила?

— У меня вообще никого не было, — ответил Умути, даже не обернувшись. — Ты первый, кто... Ты первый, кому я разрешил остаться.

Хару замолчал. Почему-то стало трудно дышать.

— Подожди, — сказал он. Встал, подошёл к плите, выключил газ. Отодвинул Умути в сторону (тот даже не сопротивлялся, что было на него совсем не похоже). Нашёл яйца в холодильнике, масло, зелень.

— Садись, — сказал Хару. — Я приготовлю.

— Я приглашал тебя в гости, а не…

— Ты пригласил меня в кровать. Готовить завтрак — моя очередь.

Умути открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. Сел на табурет, сложил руки на столе и стал смотреть, как Хару двигается по кухне. Ловко, привычно — словно делал это сотни раз. Яйца в миску, молоко, соль, венчик. Масло на сковороду — новую, потому что старую он выбросил бы вместе с прилипшей яичницей.

— Ты часто готовишь? — спросил Умути.

— Раньше — нет. А потом понял, что если я не буду готовить, мы будем есть только печенье из кафе.

— А что в этом плохого?

— У тебя будет цирроз печени.

— От печенья? — Умути приподнял бровь. — Ты путаешь с чем-то другим.

— Всё равно. Садись.

Он поставил перед Умути тарелку — омлет с зеленью, подрумяненный, пышный. Рядом — свежий тост (Умути сжёг только два, третий остался целым), маленькое блюдце с маслом.

Умути смотрел на завтрак так, словно видел перед собой произведение искусства.

— Ты что, никогда не завтракал? — спросил Хару, садясь напротив со своей тарелкой.

— Завтракал. Кофе и сигарета.

— Ужас.

— Жизнь такая.

— Больше не будет такой, — Хару взял вилку и отправил в рот кусочек омлета. — Ешь, пока не остыло.

Умути ел молча. Сосредоточенно, как всё, что он делал. Но Хару заметил, как медленно двигается его вилка — будто он растягивал удовольствие. И как взгляд время от времени скользил по лицу Хару, задерживался на губах, на ресницах, на том, как он жуёт.

— На меня смотреть невкусно, — сказал Хару, не поднимая глаз.

— Очень вкусно, — ответил Умути. — И на тебя. И омлет.

Хару покраснел. Но улыбнуться не успел — Умути вдруг встал, обогнул стол, наклонился и поцеловал его в макушку. Так просто, как будто делал это каждое утро.

— Спасибо, — сказал Умути.

— За что?

— За то, что остался. И за завтрак.

— Не за что.

— Ты не понял. — Умути вернулся на своё место, взял вилку. — Я не про еду.

Они доели завтрак в тишине. Но это была не та тяжёлая тишина, которая бывает между чужими людьми. А та — уютная, когда слова уже не нужны, потому что всё сказано взглядами, прикосновениями, тем, как Умути помыл за Хару тарелку, даже не спросив.

Они вышли из дома в половине десятого. Солнце уже поднялось, и черёмуха в утреннем свете казалась не белой, а золотистой — лепестки светились насквозь, как маленькие лампочки.

— Надо купить молоко, — сказал Хару, когда они проходили мимо круглосуточного магазина. — У нас в кафе закончилось.

— Мы не «мы». Мы идём на работу, а не вместе за покупками.

— Разница?

Умути посмотрел на него. Хару шёл рядом, засунув руки в карманы толстовки, и вид у него был такой… домашний. Невозможный. Словно он всю жизнь ходил рядом с Умути по этим улицам, вдыхал эту черёмуху, никуда не исчезая.

— Никакой разницы, — сказал Умути и зашёл в магазин.

Молоко купил он. И ещё — шоколадку. Просто так.

Когда они подошли к кафе, дверь была уже открыта. Изнутри доносился голос Хёна — он кому-то выговаривал, судя по интонации, Руи.

— Ты не можешь просто взять и насыпать корицу сверху, нужно сначала рисунок сделать, а потом…

— А мне нравится, когда корица просто так плавает!

— Она не плавает, она комкуется!

Умути и Хару переглянулись. Умути — с вечным «я же говорил, что они идиоты». Хару — с улыбкой, которая не сходила с его лица с самого утра.

— Заходим? — спросил Хару.

— Подожди. — Умути поймал его за рукав, притянул к себе, быстро поцеловал в уголок губ — так, чтобы внутри не увидели. — Теперь заходим.

Хару вошёл первым.

— Доброе утро, — сказал он, вешая куртку.

Руи обернулся от кофемашины — и замер. Потому что Хару… улыбался. Не той своей вежливой, дежурной улыбкой, которой он улыбался посетителям. А настоящей — светлой, чуть растерянной, счастливой.

— Доброе, — ответил Хён за двоих. Посмотрел на вошедшего следом Умути. На его непривычно мягкое лицо. На то, как он встал рядом с Хару — на шаг ближе, чем обычно.

Хён ничего не сказал. Только подошёл к кофемашине, достал две чашки и начал взбивать молоко.

— Что ты делаешь? — спросил Руи.

— Капучино.

— Нам ещё час до открытия.

— Это для Умути и Хару, — ответил Хён. — С корицей. И с рисунком.

Он сделал две пенки — на одной сердечко, на другой листок. Поставил чашки на стойку, повернулся и пошёл мыть руки, чтобы никто не видел его улыбку.

Руи посмотрел на Умути. Умути — на Хару. Хару — на пенку в виде листка.

— Это клён? — спросил он.

— Это черёмуха, — ответил Хён из-за спины. — Просто я не умею рисовать цветы. Пейте уже и беритесь за работу.

Они пили капучино вчетвером в пустом кафе. Солнце поднималось всё выше, и лучи падали на стол, на рассыпанные по столешнице лепестки (кто-то опять забыл закрыть окно), на пальцы Умути, переплетённые с пальцами Хару под столом.

Весна. Наконец-то. Настоящая