Дождь из черёмухи

Кафе опустело окончательно.

Хару снял перчатки, повесил фартук на крючок и постоял секунду, глядя на то, как Хён убирает со столика пустые кружки. Руи уже надел свою светло-серую куртку, но не уходил — топтался у выхода, явно кого-то дожидаясь.

— Ты идёшь? — спросил Хару у Хёна, хотя ответ знал заранее.

— Я провожу Руи, — сказал Хён, не поднимая головы. Но уши у него снова горели.

— Вы живёте в разных концах города.

— Это неважно.

Руи улыбнулся такой счастливой, виноватой улыбкой, что Хару стало почти неловко. Он кивнул, взял свой рюкзак — потрёпанный, с оторванной молнией на боковом кармане — и вышел первым, чтобы не мешать.

На улице было прохладно. Черёмуха всё так же падала с веток, но теперь — в темноте — она казалась не белой, а серебряной, подсвеченной луной. Хару поднял воротник толстовки и пошёл к метро.

Он не оглядывался. Но слышал — Хён и Руи вышли следом через минуту, и их голоса, тихие и смешливые, удалялись в противоположную сторону. Руи что-то говорил про звёзды. Хён отвечал, что это фонари, идиот. И в этом «идиот» было столько любви, что Хару заулыбался в темноту.

«Хорошо, — подумал он. — Хотя бы у них всё просто».

Метро было почти пустым. Хару сел у окна, прислонился головой к холодному стеклу и смотрел, как туннель проглатывает станцию за станцией. Вагон покачивало, и от этого клонило в сон. Он вспомнил, как сегодня днём Умути поправлял ему воротник — просто так, машинально, даже не глядя. Как рука задержалась на секунду дольше, чем нужно.

«А у нас не просто», — подумал Хару и закрыл глаза.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Хару вошёл в прихожую, повесил куртку, скинул кроссовки. В квартире было темно, но из-под двери комнаты Умути пробивалась тонкая полоска света — значит, тот ещё не спал.

— Я вернулся, — сказал Хару негромко.

— Слышал, — ответили из комнаты.

Хару прошёл на кухню, налил в кружку остывший чай (тот самый, который они не допили перед уходом в кафе), сделал глоток и поморщился — горький. Но выливать не стал.

Умути вышел через минуту. В домашней футболке, с мокрыми волосами — он успел принять душ, пока Хару ехал в метро. Пах от него гелем для душа с кедром и тем самым кофе, который, кажется, прописался в его коже навсегда.

— Чай не пей, — сказал Умути, забирая у него кружку. — Заварю свежий.

— Не хочу.

— Надо. Ты замёрз.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя губы синие.

Хару потрогал губы. Они и правда были холодными — на улице весна весной, а ветер с реки дул промозглый. Умути тем временем уже включил чайник, насыпал в заварник листьев, достал из шкафчика имбирный корень.

— Садись, — сказал он, кивнув на табурет.

— Я постою.

— Хару.

— Я устал сидеть. Весь день на ногах.

Умути бросил на него быстрый взгляд — оценивающий, как всегда. Потом вздохнул, отставил чайник и подошёл вплотную.

— Ты не устал сидеть. Ты хочешь, чтобы я тебя обнял, но не знаешь, как попросить.

Хару замер.

— Я умею просить, — сказал он через паузу.

— Докажи.

— Умути, обними меня. Пожалуйста.

Умути обнял.

Без лишних слов, без неловкости — просто притянул к себе, уткнулся носом в макушку Хару и замер. Его руки легли на спину — тёплые, чуть шершавые, уверенные. Хару выдохнул — долго, тяжело, словно всё это время, с самого утра, он вообще не дышал.

— Твоя футболка пахнет кафе, — сказал Хару ему в грудь.

— Это душно?

— Нет. Это дом.

Они стояли так долго. Чайник кипел, потом выключился. Где-то за стеной соседка смотрела телевизор — голоса были приглушёнными, неразборчивыми.

— Хён и Руи... — начал Умути.

— Поцеловались, — закончил Хару. — Я видел.

— Я тоже.

— Ты злишься?

— Нет. Просто... они могут при всех. Им не стыдно.

— А нам?

Умути отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Хару в глаза. В кухне горела только лампочка над раковиной, и от этого тени на его лице казались глубже, а взгляд — темнее.

— Мне не стыдно, — сказал Умути. — Я боюсь.

— Чего?

— Что ты испугаешься.

Хару не ответил. Вместо этого он поднялся на цыпочки (Умути был выше на полголовы) и поцеловал его — легко, едва касаясь, в уголок рта. Там, где у Умути иногда проступала горькая складка, когда он слишком долго думал.

— Видишь? — сказал Хару. — Не испугался.

Умути смотрел на него секунду. Потом усмехнулся — той своей особенной усмешкой, от которой у Хару внутри всё переворачивалось.

— Иди в комнату, — сказал Умути. — Я сейчас, чай долью.

— Не надо чая.

— Надо. Ты будешь ночью кашлять.

— Не буду.

— Будешь.

Спорить с Умути было бесполезно. Хару вздохнул, пошёл в комнату — не в свою, а в Умути, маленькую, заставленную стеллажами с книгами по кофейному делу. На узкой кровати лежало два пледа — клетчатый, который Умути стащил из кафе полгода назад и так и не вернул, и старый, бабушкин, вязаный. Хару забрался под оба, свернулся калачиком и уткнулся носом в подушку.

Пахло Умути. Кедром, кофе, черёмухой — как от всего, с чем он соприкасался сегодня.

Через пять минут Умути вошёл с двумя кружками. Поставил одну на тумбочку, вторую протянул Хару.

— С имбирём и мёдом, — сказал он. — Пей.

— Ты мой папа?

— Пей, сказал.

Хару сел, сделал глоток. Горячо, сладко, чуть жжёт горло. Рядом Умути опустился на край кровати, взял свою кружку и стал пить маленькими глотками, глядя куда-то в стену.

— Ложись, — сказал Хару, допивая. — Поздно.

— Я выключу свет.

— Не надо. Пусть горит.

Умути поставил пустую кружку, забрал у Хару его, отнёс обе на кухню и вернулся. Лёг на спину, сложив руки на груне — как солдатик. Хару тут же придвинулся, положил голову ему на плечо, обнял поперёк живота.

— Ты тяжёлый, — сказал Умути.

— Неправда.

— Правда. И холодный.

— Согреешь.

Умути не ответил. Но руку поднял, накрыл ладонью пальцы Хару, лежащие у него на животе. И сжал — не сильно, бережно, словно держал что-то очень хрупкое.

— Хару, — тихо сказал он спустя минуту.

— М?

— Ты завтра будешь спать в своей комнате?

— Нет.

— Совсем?

— Не знаю. Может, иногда. Если ты меня выгонишь.

— Я тебя не выгоню.

— Тогда нет. Не буду спать в своей комнате.

Умути повернул голову, посмотрел на Хару. Тот уже закрыл глаза — ресницы дрожали, дыхание становилось ровнее. Умути осторожно коснулся губами его лба. Там, где волосы начинали расти от линии роста.

— Ты пахнешь черёмухой, — прошептал Умути.

— А ты — домом, — ответил Хару, уже сквозь сон.

Умути подтянул плед повыше, укутал их обоих. За окном всё так же падал белый снег из цветов. И где-то далеко, на другом конце города, Хён обнимал Руи на скамейке в парке, и лепестки застревали у них в волосах, а они не замечали — потому что смотрели друг на друга.

Весна. Наконец-то.