Дождь из черёмухи

К десяти вечера кафе опустело.

Последние посетители — пара студентов, которые пили зелёный чай и списывали домашнее задание, — ушли где-то полчаса назад. Хару уже стоял у раковины в наушниках, методично оттирая прожаренные формы для кексов. Умути пересчитывал выручку, шевеля губами и хмурясь на каждую монету, которая не желала ложиться ровным столбиком.

Руи притворялся, что протирает кофемашину. На самом деле он уже двадцать минут наблюдал за Хёном.

Тот сидел за дальним столиком у окна — их столиком, хотя никто никогда не произносил этого вслух. На коленях у него лежал блокнот с заказами на завтра: три килограмма муки, свежая клубника, кокосовое молоко. Но Хён не писал. Он смотрел в окно, где фонарный свет подсвечивал падающие лепестки черёмухи, и казалось, что за стеклом идёт белый снег — невозможный, тёплый, пахнущий миндалём.

— Хён, — тихо позвал Руи.

— М?

— Ты устал.

— Нормально.

Руи подошёл и сел напротив, положив локти на стол. Прямо между ними стояла забытая кем-то кружка с остывшим какао. Руи отодвинул её в сторону.

— Ты устал, — повторил он. — Я вижу. У тебя плечи напряжены. И ты уже пять минут смотришь в одну точку.

Хён перевёл на него взгляд. Усталый, но внимательный — как всегда. В полумраке кафе, приглушённом свете бра над стойкой, его глаза казались почти чёрными.

— Я смотрел на черёмуху, — сказал Хён. — У неё цветение длится дней десять. Потом лепестки опадают. И весь год их больше нет.

— Грустно, — согласился Руи.

— Не грустно. Просто... важно успеть заметить. Пока они есть.

Они помолчали. Где-то за спиной Хару тихонько напевал что-то под нос — неразборчиво, скорее просто набор звуков, чем мелодию. Умути щёлкнул счётной машинкой и удовлетворённо хмыкнул.

— Иди сюда, — вдруг сказал Хён.

Руи моргнул:

— Что?

— Иди сюда, — повторил Хён тише. И сам подвинулся к стене, освобождая место рядом с собой на узком диванчике.

Руи послушно пересел. Их бёдра соприкоснулись, и он почувствовал, как напрягся — от неожиданности, от близости, от того, что Хён не отодвинулся. Обычно Хён не любил прикасаться на людях. Даже когда в кафе никого не было, кроме Хару и Умути, которые давно всё знали и не смотрели.

— У тебя опять лепестки в волосах, — сказал Хён.

— Это с утра остались, наверное.

— Нет. Это новые. Ты днём опять под дерево ходил, когда за мусором выносил пакеты.

Руи виновато улыбнулся. Хён прав — он действительно выскользнул на пять минут, постоял под черёмухой, задрав лицо к небу. Просто потому, что не мог удержаться. Потому что весна делала его глупым и счастливым.

— Дай я уберу, — сказал Хён. И, не дожидаясь ответа, запустил пальцы в волосы Руи.

Медленно. Осторожно. Вытаскивая по одному крошечному белому лепестку, застрявшему между прядями.

Руи замер. Дыхание перехватило — не от страха, а от той почти болезненной нежности, которая разлилась где-то в груди, за рёбрами, мешая дышать. Пальцы Хёна были тёплыми, чуть шершавыми от постоянного мытья посуды и кофейных зёрен. Они двигались плавно, без спешки, словно Хён делал что-то очень важное. Словно эти лепестки имели значение.

— Ты пахнешь черёмухой, — еле слышно сказал Хён.

— Это из-за лепестков.

— Нет. Это из-за тебя. Ты весь день в ней. Впитал.

Руи закрыл глаза. Прядь за прядью, лепесток за лепестком. И вдруг пальцы Хёна замерли у него за ухом, на границе между волосами и шеей, где кожа особенно тонкая и чувствительная.

— Хён? — шёпотом спросил Руи.

— Не двигайся.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

Хён наклонился ближе — так близко, что дыхание коснулось щеки Руи. Тёплое, с лёгким привкусом кофе и мяты — Хён всегда жевал мятные леденцы после смены, чтобы убрать запах табака (хотя Руи знал, что он курит редко, только когда сильно нервничает).

— Там ещё один, — прошептал Хён. — Глубоко.

— Тогда вытащи.

— Не могу. Ногти короткие.

— А губами?

Повисла тишина. Такая плотная, что стало слышно, как за окном упала на асфальт тяжёлая капля — то ли дождь, то ли птица сбила ветку.

Хён медленно отстранился. Посмотрел Руи в глаза. В его взгляде не было удивления — скорее, то особенное, долгое ожидание, когда ты уже всё решил, но даёшь другому сделать последний шаг.

— Губами? — переспросил Хён. Голос сел на полтона.

— Ага, — выдохнул Руи. — Ты же боишься, что клиенты увидят лепестки и подумают, что мы антисанитария.

— Я не поэтому.

— А почему?

Хён не ответил. Вместо этого он снова приблизился — и коснулся губами того места за ухом, где только что держал пальцы. Мягко, едва ощутимо, так, что это могло быть случайностью. Если бы не одно «но»: он задержался там на три удара сердца.

Руи выдохнул — не то всхлип, не то смешок — и развернулся всем телом, чтобы оказаться лицом к лицу. Их разделяло пять сантиметров.

— Хён, — сказал он почти беззвучно.

— Что?

— Я хочу тебя поцеловать.

— Знаю.

— И что?

— И ничего не делай, — Хён прищурился, но его ресницы дрожали. — Мы на работе.

— Кафе закрыто.

— Хару и Умути здесь.

— Хару в наушниках. Умути считает деньги. Они ничего не увидят.

— Увидят.

— И что?

Хён сдался первым. Или не сдался, а просто перестал притворяться, что может удерживать эту тонкую, почти прозрачную стену между ними. Он наклонил голову — и поцеловал Руи.

Невесомо. В уголок губ, куда утром прилип тот самый лепесток.

— Там ничего не было, — прошептал Хён, отрываясь на миллиметр.

— Чего?

— Лепестка. Я соврал.

Руи открыл глаза — и рассмеялся. Тихо, счастливо, почти истерично.

— Ты специально?

— Да. — Хён говорил серьёзно, но кончики его ушей горели красным, и Руи это видел даже в полумраке. — Я хотел, чтобы ты... чтобы ты позвал.

— Чтобы я позвал — что?

— Меня. Ближе.

Руи не выдержал. Он обхватил лицо Хёна ладонями — холодными после мытья посуды, пахнущими лимонным гелем — и притянул к себе для настоящего поцелуя. Глубокого, чуть неуклюжего, потому что их носы столкнулись в первый момент, но потом всё само собой встало на места.

Хён целовался так же, как варил кофе: сосредоточенно, с чувством меры, ни капли лишнего. Но когда Руи провёл языком по его нижней губе, Хён вдруг выдохнул в поцелуй — коротко, почти испуганно — и вцепился пальцами в его футболку у плеча.

— С ума сошёл, — прошептал Хён ему в губы.

— Давно.

— Руи...

— М?

— Ещё.

Это «ещё» прозвучало так, будто Хён сам удивился, что сказал это вслух. Но Руи не стал дразнить. Он просто сделал, как просили — ещё один поцелуй, и ещё, и ещё, пока у обоих не закружилась голова, а в кафе не стало совсем тихо — даже Хару перестал напевать.

— Они нас видят, — выдохнул Хён через несколько минут, уткнувшись лбом в плечо Руи.

— Ну и пусть.

— Я серьёзно.

Руи поднял голову и посмотрел в сторону кухни.

Хару стоял у раковины, повернувшись к ним спиной. Но его уши — опять эти проклятые уши — пылали так ярко, что их было видно даже в тусклом свете. Наушники болтались на шее — он снял их, кажется, ещё в самом начале.

Умути застыл с калькулятором в руке, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. И медленно, очень медленно, отодвинул стул, встал и вышел в коридор. Там он громко сказал: «Пойду проверю, закрыта ли чёрная дверь», хотя чёрная дверь вела в тупик и он сам же запер её два часа назад.

— Видят, — подтвердил Руи.

— Неудобно.

— Им. А нам нет.

Хён шумно выдохнул, поднял голову и посмотрел на Руи в упор. В его глазах плясали блики уличного фонаря, и в них было что-то новое — раньше Руи не видел в нём такого. Не только нежность. Не только тепло. А что-то вроде тихого удивления: ты здесь, ты со мной, и это правда происходит.

— Знаешь, — сказал Хён, — завтра черёмуха, наверное, начнёт осыпаться.

— Грустно.

— Не грустно. Просто... — он запнулся, полез в карман джинсов и вытащил оттуда маленький, аккуратно сложенный листочек. — Я сегодня, когда ты фотографировал, нашёл на земле. Хорошая ветка. Ещё целая.

Он развернул листок. Внутри лежала веточка черёмухи — белая, пушистая, с пятью крошечными соцветиями. Не засохшая. Живая. Хранимая в прохладе кармана.

— Ты подобрал её с земли? — удивился Руи.

— Ты бы хотел, чтобы она осталась там, под ногами?

Руи не знал, что сказать. В горле встал комок — не от грусти, а от той самой весенней переполненности, когда счастья так много, что оно не помещается в теле и пытается вытечь глазами.

— Ты ненормальный, — тихо сказал он.

— Я знаю, — ответил Хён и вложил веточку ему в ладонь. — Но ты меня выбрал.

Они сидели так ещё долго: Руи, сжимающий в кулаке черёмуховую ветку; Хён, положивший голову ему на плечо; и белый снег за окном, который не таял, потому что это была весна.

Хару на кухне наконец повернулся, посмотрел на них, покачал головой и улыбнулся — так, как улыбаются, когда видят что-то очень правильное и очень хрупкое одновременно.

Умути так и не вернулся с проверки чёрной двери. Через десять минут он прислал в общий чат одно сообщение: «Завтра я открываю. Никто не опаздывает».

И смайлик — вишню. Потому что даже Умути мог быть сентиментальным, когда никто не видел.