Дождь из черёмухи

Сахар закончился ровно в 11:32.

Руи понял это в тот момент, когда его венчик для капучино с чавкающим звуком прошёлся по пустому дну контейнера. Он замер, вымазанный в пенке до локтя, и с ужасом посмотрел на Хёна, который в этот момент как раз доставал из духовки второй противень с лимонными кексами.

— Хён-и… — протянул Руи самым жалобным голосом, на который был способен.

— Нет, — не оборачиваясь, ответил Хён.

— Я ещё не сказал, что случилось.

— У тебя венчик скребёт по дну, как кот, которого лишили икры. У нас кончился сахар. Иди в «Вкусный дом» за углом, он работает.

Руи вздохнул. Хён всегда замечал всё — от скрежета венчика до того, как у Руи через три часа портилось настроение и ему требовался американо с двойной порцией сиропа. Иногда это раздражало. Иногда — заставляло сердце биться быстрее, потому что это означало: он смотрит. Он всегда смотрит.

— Возьми зонт, — бросил Хён ему в спину, когда Руи уже снимал фартук. — На улице черемуха сыпется, весь в лепестках будешь, как новогодняя ёлка.

— Я быстро! — отмахнулся Руи и выскочил за дверь.

Зонт остался висеть на вешалке, белый и бесполезный.

На самом деле до магазина было три минуты пешком. Но Руи не дошёл до него ни через три, ни через десять.

Потому что, едва свернув за угол, он остановился как вкопанный.

Двор между старыми пятиэтажками превратился в белое море. Три огромных дерева черёмухи, которые ещё вчера казались просто зелёными шапками, сегодня взорвались цветом. Лепестки падали так густо, что воздух стал похож на взбитые сливки — плотный, сладкий, влажный.

Руи вытащил телефон.

Сначала он просто щёлкнул общий план. Потом приблизил ветку, на которой капли росы (или вчерашнего дождя) дрожали на белых гроздьях. Потом поймал момент, когда порыв ветра поднял в воздух сотни лепестков, и они закружились в солнечном луче, как снег в замедленной съёмке.

— Идеально, — выдохнул Руи, делая шаг вперёд, чтобы поймать лучший ракурс.

Под ногами хрустела выпавшая цветочная каша. Где-то в соседнем дворе лаяла собака. А над головой — шумела, пела, жила весна.

Он сделал ещё один шаг. И ещё. Задрал голову, чтобы снять, как солнце просвечивает сквозь соцветия. Лепесток упал ему на губы — мягкий, чуть горьковатый на вкус.

Вот бы Хён сейчас это видел, — подумал Руи. И сам себя одёрнул: Он бы сказал, что я ребёнок и простужу шею.

Руи усмехнулся и сделал десяток кадров.

В кафе тем временем Хён взбивал уже третью порцию молока и косился на дверь каждые тридцать секунд.

— Двенадцать минут, — тихо сказал он сам себе, ставя кружку перед постоянной посетительницей — тётей Хиёри, которая каждое утро заказывала один и тот же овсяный латте без сиропа.

— Кого-то ждёте? — улыбнулась она, проследив за его взглядом.

— Нет. Просто... сахар закончился.

— Ах, — понимающе кивнула тётя Хиёри. Она была в том возрасте, когда все влюблённости кажутся одинаково очевидными и трогательными.

Когда прошло семнадцать минут, Хён вытер руки о полотенце и подошёл к дверям кафе. Стеклянная дверь была приоткрыта — специально, чтобы запускать внутрь пьянящий аромат черёмухи. И внутри, и снаружи пахло так, словно весна решила не просто заглянуть в гости, а поселиться здесь навсегда.

— Нашёл? — спросил подошедший сзади Умути. Тот как раз разбирал свежую поставку кофе в зёрен и выглядел слегка заспанным, хотя на самом деле просто сосредоточенным. Он всегда так смотрел, когда нюхал зерна: прикрывал глаза, склонял голову, и его тёмные волосы падали на лоб.

— Нет, — Хён кивнул куда-то вперёд. — Там Руи под черёмухой стоит. Фотографирует. Опять.

Умути подошёл ближе и выглянул из-за плеча Хёна. В просвете между деревьями действительно виднелась знакомая фигура: Руи, задрав голову, кружился на месте с телефоном в вытянутой руке. Его светлые волосы были усыпаны белыми лепестками, как будто кто-то посыпал их сахарной пудрой — той самой, которой у них больше не было.

— Он похож на божество плодородия, — равнодушно заметил Умути, но в его голосе проскользнула та особая теплота, которую он прятал за сухими формулировками. — Только без оружия. И без благословения.

— Идиот, — буркнул Хён, но в этом «идиоте» было столько нежности, что Умути лишь фыркнул. — Простудится же. Там ветер холодный, с севера дует, он в одной футболке.

Он резко развернулся, схватил с вешалки плед — фирменный, клетчатый, с вышитым логотипом «Xlov» — и тот самый зонт, который Руи проигнорировал.

Умути проводил его взглядом и покачал головой.

— Пусть, — тихо сказал из-за его спины Хару. Он сидел за угловым столиком, пододвинутым к окну, и делал пометки в своём потрёпанном блокноте для рецептов. На столе перед ним остывал чай с жасмином — его слабость весной. — Умути его поймает.

Умути обернулся на эти слова. Хару даже не поднял головы, просто перевернул страницу и что-то быстро записал. Но его уши — кончики ушей — порозовели.

— Ты про кого? — уточнил Умути, хотя прекрасно понял.

— Про тебя. Не дашь Руи замёрзнуть. Ты же беспокоишься.

— Я беспокоюсь о сохранности имущества кафе. Плед дорогой.

Хару наконец поднял глаза. В них плясали весенние блики от окна — и ещё что-то тёплое, что Умути привык называть «световыми помехами» и всегда игнорировать.

— Конечно, — мягко сказал Хару. — Иди уже. А то Хён сам под черёмухой застынет. И тогда уже тебе придётся вытаскивать двоих.

Умути вздохнул — шумно, по-драконьи — и, накинув ветровку, вышел на улицу.

Руи услышал шаги за спиной, когда снимал крупным планом раскрывшуюся гроздь с каплей внутри. Лепесток упал на экран телефона, и он отвлёкся, сдувая его.

— Если ты хоть раз начнёшь чихать за стойкой, я лично отнесу тебя к врачу, — раздался знакомый голос.

Руи обернулся и увидел Хёна. Тот стоял в двух метрах, держа в одной руке зонт (закрытый — он так и не догадался его раскрыть), а в другой — клетчатый плед. На плечах Хёна тоже лежали лепестки. Один зацепился за прядь блондинистых волос над ухом и дрожал на ветру.

— Ты вышел, — счастливо сказал Руи и крепко обнял партнера. — Смотри, какая красота!

— Я вышел, потому что ты пропал на двадцать минут, а в кафе очередь на капучино, и если тётя Хиёри не получит свой овсяный, она обидится и перестанет приносить нам свою выпечку по выходным, — выпалил Хён единым духом. Но потом запнулся. — И... ты замёрзнешь.

— Мне не холодно, — соврал Руи, хотя его нос и кончики пальцев уже были ледяными.

Запах черёмухи стал резче, гуще — или это Руи просто кружило голову от того, как близко лицо Хёна?

— Врёшь, — сказал Хён. И накинул плед ему на плечи.

Небрежно, словно делал это каждый день. Словно не замечал, как замерло на секунду дыхание Руи. Словно не чувствовал, как его собственные пальцы задержались на чужом плече дольше необходимого.

— Руки, — Хён взял его запястья и подул на них, — ледяные. Телефон убери.

Руи убрал телефон в карман джинсов, чувствуя, как кончики пальцев начинают гореть от чужого дыхания. Плед пах кофе, выпечкой и тем самым парфюмом Хёна — древесным, чуть пряным.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Не благодари. Просто... — Хён не договорил. Вместо этого он наконец раскрыл зонт — большой, совершенно невесенний — и накрыл ими обоих. — Иди уже в магазин. Сахар.

— А ты? — Руи кивнул на зонт.

— Я провожу. А то ты ещё полчаса будешь звёзды считать через ветки.

Они пошли вместе. Под зонтом было тесно — локти соприкасались, плечи терлись друг о друга. Руи споткнулся о корень, выпирающий из асфальта, и Хён поймал его за талию, не дав упасть.

— Не смотри в небо, смотри под ноги, — проворчал он.

— Но там красиво, — возразил Руи, всё равно поднимая голову и глотая ртом падающие лепестки. Один прилип к его губе.

Хён смотрел на этот лепесток секунду. Потом две.

— У тебя на лице... — начал он и вдруг резко отвернулся. — Ладно, сам уберёшь.

Руи рассмеялся — звонко, по-весеннему, так, что воробьи на ветках разлетелись.

— Ты покраснел!

— Это ветер холодный.

— Ветер тёплый!

— Заткнись и иди за сахаром.

Но Хён не убрал руку с его талии. И Руи не стал сопротивляться.

Они вернулись в кафе через семь минут. Руи — с пакетом сахара, весь в лепестках, счастливый. Хён — с закрытым зонтом, сбившимся дыханием и очень сердитым взглядом, который совершенно не обманывал ни Умути, ни Хару.

— Сахар положи в контейнер, — велел Хён, снимая ветровку. — И лепестки с волос убери.

— А ты мне поможешь? — невинно спросил Руи.

Хён ответил ему таким взглядом, который обычно приберегал для слишком назойливых клиентов. Но когда Руи скрылся за стойкой, Хён всё равно подошёл сзади и молча вытащил из его макушки три застрявших белых лепестка.

Умути сделал вид, что не заметил. Хару — тем более.

Через десять минут кафе снова работало в обычном ритме. Хён заваривал эспрессо. Руи взбивал молоко. Умути разносил заказы. Хару мыл посуду и поглядывал в окно, где черёмуха продолжала свой бесконечный танец.

— Хару, — позвал Умути, проходя мимо с подносом.

— М?

— У тебя за ухом лепесток.

Хару поднял руку, но Умути его опередил — невесомо коснулся кончиками пальцев мочки уха, снимая крошечный белый треугольник.

— Тоже любуешься, как Руи? — спросил Умути без улыбки, но в его чёрных глазах плясали солнечные зайчики.

— Я смотрел на дерево, — ответил Хару. — А не на Руи.

— А должно быть на меня.

Вот так — прямо, без игры, без подтекста. Умути всегда говорил то, что думал. И от этого у Хару внутри всё переворачивалось.

— Сахар в кофе положить? — вместо ответа спросил Хару.

— Положи. И корицу. И не думай, что я забыл, о чём спросил.

Хару опустил взгляд и очень заинтересованно уставился на свои резиновые перчатки. Но уголки его губ дрогнули в улыбке.

Снаружи всё падала черёмуха. Внутри пахло кофе, лимонными кексами и весной, которая наконец-то пришла — не обещанием, не календарной датой, а живым, цветущим, немного липким от нектара счастьем.

И, кажется, она собиралась задержаться надолго.