Глава 2
- Госпожичка! Что делается-то! - личная служка заступила княжне путь к нише, в которой скрывался за гобеленом ход к боярскому собранию.
- Мне князь Юрий по головушке не погладит, коль вас споймают! - она пыхтела, растопырив руки в стороны, как квохчущая курица, закрывающая цыпляток, не давая девушке проходу . Златослава остановилась, схмурив брови и уперев руки в бока, из-за чего стала похожа на добротный самовар, осмотрела дородную женщину в годах, морщинки в уголках губ, взгляд – что у собаки шуганной, и сердце у княжны сжалось, не желает она ставить под угрозу няньку, что кормилицей ей была, когда у мамки молоко пропало от хвори неясной.
Ну как можно так подставлять Мирошу, и решила она, что и узкий лаз за сундуком не так плох в шпионских целях, да выдохнула огорченно, смиряясь с будущими неудобствами. И с этим выдохом фигура служки постепенно начала терять свою строгость, видимо приняв его как знак, что княжна отступилась.
- Хорошо, я не пойду... Эти шубы с пузом всё равно только и умеют, что галдеть... Орут много, да только толку мало! - с напускной грозностью воскликнула Златослава и бережно взяла морщинистую ладонь, да продолжила заговорщицким шепотком.
- Папенька от головных болей мучается каждый денечек, как у них собрание! Так что немного я потеряю... – в примирительном жесте погладила руку кормилицы.
- Пойду в светлицу, не беспокойся, Мироша. Маменька с тятенькой, поди уж, смилуются, коль вести какие будут, скажут. - И служка не уловила в словах княжны подвоха, да, выдохнув со спокойной душой проводила свою госпожичку до дверей, ненадолго задержалась в проеме, понаблюдав как, девушка достает из сундука рукоделие, и тихонечко ушла.
Любили дочь Юрия в княжестве, да неспроста... Златославушка хорохорилась, держалась гордо пред всеми окромя сирот, да старости дремучей, но только слепой бы не заметил, что под бравадой как за кружевной занавеской мягкость прячется и покладистость. Батюшка в ней и вовсе души не чаял, залюбил, забаловал. А матушка... Та лишь прикрывалась строгостью, да под словами колючими, будто зимней изморосью покрытыми и синими сверлящими душу очами, укрывался сковывающий сознание страх за свою пташечку не спокойную.
И говоря на чистоту, не зря мать переживала, не смотря на всю свою крайнюю положительность, был у Златославы талант - влипать в истории... Которые в приличном обществе, да и не в приличном собственно тоже, рассказать нельзя - застыдят!
И ведь правда, не врали люди добрые. Взять хотя бы случай с соболями покойной тётки Меланьи, когда Златославе было двенадцать лет. Или как она чуть не спалила гридницу, пытаясь доказать, что из пушки «по-умному» палить сподручнее, чем с перепугу. Но то были цветочки. А ягодки начались, когда на выданье стала тянуть.
Самая же первая, самая срамная история, о которой даже шёпотом не говорят, приключается прямо сейчас. И началось всё с того, что Златослава, вопреки своему обещанию сидеть в светлице и не высовываться, конечно же, к неприятностям пошла…
Едва шаги Мироши стихли в конце коридора, Златослава отложила рукоделие. Тряпица с вышитым полупсом полетела обратно в сундук, который девушка и пододвинула к входу в светлицу, так чтобы дверь не открылась сходу. Подхватив юбки и крадучись, она двинулась к противоположной стене, где меж двух дубовых ларей оставалась щель — лаз, который даже Мироша не знала. Щель вела не в собрание, а в крошечный закуток за печной трубой, откуда через выдух в стене доносились голоса из той самой палаты, и при великом желании можно было даже подсмотреть, кому голоса принадлежат. Чтобы не попортить парчу свежеподаренного папенькой туалета и не застрять из-за него же, Златослава решила раздеться аж до нижней сорочки, расшитой сверху шелком, да по подолу жемчугами . Ну хоть волосник надела, чтобы волосы не угваздать, и на том, как говорится, спасибо.Да, согнувшись в три погибели, поползла в закуток — душный, настоянный на спертом воздухе и печном жаре.
А меж тем бояре гудели, как потревоженный улей. Златослава проползла до самой печной кладки и, выпрямившись, прижалась щекой к стене с выдухом, как вдруг услышала то, от чего кровь застыла. Девушка замерла, вжимаясь спиной в горячий печной бок. Слова вползали под кожу, как ледяные иглы. Голос боярина Путяты, приторный, как медовуха трёхлетней выдержки, произнёс:
— Не в монастырь её, Власий. И не замуж. Девка твоя, Златослава, больно умна для бабы. А умная баба — хуже татя с ножом. Я знаю одного человека… из Рязани. Он всё тихо сделает. Будто сама померла.
Она замерла, прижимая ладонь ко рту, чтобы не выдать себя дыханием. Сердце колотилось где-то в горле. Больно умна... хуже татя... из Рязани... Слова Путяты въедливо впивались в неспокойный мозг, как репьи в подол. Самое страшное, что это шептали её возлюбленному сразу после предвенчального стола. Она-то, дура, думала, что не так уж всё плохо будет, что зря она с десяти лет пужалась этого брака с принцем византийским, а оно вона как получается — не мила. Ошибка. Просто слишком непокорна, а значит — помеха. Крутить принцем через неё не выйдет. Она вдруг остро, до тошноты, поняла, что дышит не воздухом — чужим страхом.Но тут вдруг услышала тихий и строгий ответ жениха:
— Ты, Путята, в будущем думай, что и кому предлагаешь, прежде чем молвить. А то и на твою голову найдётся петелька потуже.
И эти слова облегчили плечи нашей пташечки — задышала она ровнее. Она Власу поверила. Но, как говорится, доверяй, да проверяй!И полезла она обратно в светлицу. Да пока ползла — все локти сбила и рубаху порвала аккурат по шву да до самого бедра. Как выбралась из лаза и сняла волосник, волосы её тугими светлыми кудрями тяжело упали на плечи. И с облегченьем от волос свободных пришла ей мысль в головушку неспокойную, что раз надо проверять — она, пожалуй, должна дать поверить, что вовсе боле не жива. Неведомо, сколько княжна просидела так на полу со сбитыми локтями и коленями, да только собралась на ноги подняться да сорочку сменить, как услышала тихую матерную брань. За окном уже смеркалось, и на фоне заката показалась голова Власия. Он довольно таки ловко ухватился за косяк, но только взглянул на Златославу — чуть было не полетел вниз. Пусть и всего второй этаж, да мало приятного.
Когда она увидела, что пальцы принца при взгляде на возлюбленную непроизвольно разжались, подлетела к подоконнику и схватила его за руки, резко втягивая в светлицу, не позволяя рухнуть вниз.
Они лежали на полу. Голова княжны довольно удачно упала Власу на плечо. И тут её захлестнули эмоции. Сначала она очень сильно рассмеялась — от всей абсурдности этого дня. И постепенно этот резкий, злой и очень усталый истерический смех перерос в некрасивые рыдания взахлёб. Девушка буквально задыхалась и хрипела, а в ушах всё звучали набатом слова: «Будто сама померла».
— Златушка? — Он прижал её к себе, почувствовал, как намокает рукав, как бьёт дрожь, увидел ссадины и то, что его рука лежит на её оголённом из-за рваной рубахи бедре. Подавил в себе зверское желание убивать от первой пришедшей мысли, что над невестой надругались. Легонько поцеловал её в макушку и аккуратно, нежно-нежно огладил бедро. Тихо, рвано произнёс:
— Что с тобой, родная?
Она лишь помотала головой, всхлипывая, и сильнее вжималась в него, пряча лицо. Влас не торопил. Гладил по спине, по волосам, по локтям, стараясь не задевать ссадин, и молчал. Только дыхание сбивалось, когда он понял, что не имеет больше власти над пальцами второй руки, которые продолжали ласкать оголённую кожу под сорочкой. И знает ведь, что надо прекратить, но не мог никак остановиться — по миллиметру продвигался, оглаживая к внутренней стороне бедра.
— Я здесь, — прошептал наконец. — Я тебя не оставлю. Никому не дам в обиду. Ты только скажи, кто…
— Никто, — выдохнула Злата чужим, севшим голосом. — Я сама. В закуток лазила, подслушивала… Упала. Он облегчённо выдохнул — так, что грудная клетка ходуном пошла, и чуть более смело сжал ягодицу княжны.
— Дурында ты, — с нежностью, которая была страшнее любого крика. Принц невесомо поцеловал Злату в уголок губ. — Ты напугала меня до смерти. Маленькая моя, золото нежное, счастье моё неспокойное. Дурочка!
А Злата возьми да поцелуй в ответ — глубоко, со всем страхом и влюблённостью, что голову кружит. И Влас не сдержался, усадил на себя свою княжну, крепко-крепко прижал к своей груди и рукам дал больше воли. И не известно, куда бы это всё завело, да за дверью шаги вдали послышались.
Злата быстро-быстро подорвалась, вытащила из ларя первую попавшуюся сорочку, да в попыхах, натягивая её, залезла на перину под пуховое одеяло да подвязала на голове волосник. В это время Влас, пока поднимался, увидел у двери подпирающий её сундук, отодвинул его, дабы его леди тяжести не тягала, и кинул Злате вышивку с кривеньким полупсом — больно уж похожим на больную болонку. И уже на обратном ходу, бросив: — Драгоценная моя, увидимся ночью! — сиганул в окно.
И аккурат после того, как за окном стих шум, в светлицу зашла Мироша с чистым покрывалом и полотенцем.
— Госпожичка, погляжу, вы умаялись за день-то. Совсем бледной сталися. Рано так в почивать решили, да ещё и в светлице, а не в клети. Бедняжечка наша хрупкая. Ой, и с вышивкой сидит — так ведь не видно уже, поди, ничего.
Княжна немного неловко, но в попад ответила:
— Так уже заканчиваю. Распускала за день вышивку несколько раз, умаялась совсем. -тихо ответила Злата, кутаясь в одеяло. — Глаза уже не глядят.— Ох, родная моя, — Мироша по-матерински поправила сползшее одеяло, подоткнула с боков. — Весе утро на ногах, бояре эти неугомонные, ух окаянные. А я тебе взварцу с мёдом принесу? Или, может, молочка парного?
— Не надо, Мирошенька. Ничего не хочется.
— Эх, горемычная ты моя, — женщина вздохнула и вдруг, будто что-то вспомнив, погладила Злату по руке. — А принц-то наш, Власий, заглядывал давеча. Выспрашивал, как ты, здорова ли. Уж больно глаз у него добрый, когда на тебя глядит. Не ровён час, может, и не страшен будет брак-то?
Злата смущённо и невнятно угукнула.
— Ступай, Мироша, — попросила княжна тихим, спокойным голосом. — Устала я. Посплю до утра.
— А как же ужин-то, госпожичка?
— Не хочу. Прошу тебя, ступай.
Мироша нехотя поднялась, ещё раз оглядела княжну, покачала головой, перекрестила на прощанье и, тихонько притворив дверь, вышла.
А Злата так и осталась лежать, глядя в потолок. В ушах всё звучало: «Уж больно глаз у него добрый…» И на миг ей стало до слёз жаль себя, и Власа, и Мирошу, которая утром будет рыдать над кровавой периной. Но в голове уже был план, и слово «Надо» прозвучало в её мыслях. Да пока есть время — нужно шевелиться и бежать покуда жива.