Глава 3
Злата выждала, пока за стенами терема всё стихло. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, но она заставила себя встать.
«Надо. Надо. Надо», — стучало в висках, пока она босиком скользила к двери.
Кровь. Нужно добыть кровь, и одежду, и сухарей. Сначала переодеться и припасы. На дне ларя нашла свой верховой, изношенный зимний ферезь — надела его и уже немного жмущие сапожки без каблука. Аккуратно сложила один из летних в скрученную из порванной рубахи котомку, на манер сумки через плечо.
Она кралась в подпол, нахватала вяленого мяса и сухарей. Закинула котомку за спину и пошла в подклет — там всё равно уже нечего марать. Княжна замирала от скрипа каждой половицы, готовая взвизгнуть от любого шороха. Нашарила плошку, провела пальцем по липкому полу — палец вымазался в тёплой и густой жидкости. К горлу подкатила тошнота.
«Вечером здесь закололи свинью — и меня хотят так же», — мелькнуло в голове. И она, закусив губу до крови, стала черпать ладонями кровь в плошку — отчаянно и резко.
В светлице её затрясло ещё сильнее. Она смотрела на свою постель, на пол, где ещё недавно лежала рядом с Власом, где его руки гладили её бедро. А теперь… теперь она зальёт это место кровью. На миг захотелось всё бросить, завыть, позвать его обратно. Но следом пришла мысль о Путяте — и стало тихо и пусто внутри.
«Ну уж нет, — подумала Злата. — Такие змеи обычно не ждут подходящего момента. Да и в свите византийского принца не только он есть. Могут быть и другие, кому невеста нужна поровнее».
Злата закрыла глаза и выплеснула плошку на подушку. Ало-бурое пятно растеклось быстро, страшно, будто живое, пропитывая ткань постельного белья. Она содрогнулась, но не остановилась. Распустила косу, отхватила прядь — и замерла, глядя на светлые волосы в своей руке. «Это уже не я. Это уже покойница». Раскидала их по комнате и с помощью ранее надетой чистой рубахи растянула кровавый след от перины до окна и по подоконнику, размазав немного вниз по стене, затем разорвала и выкинула окровавленную сорочку на улицу, пусть на них теперь скверна убийства и надругательства над телом лежит, не отмолятся.Затем быстрыми движениями пальцев разбрызгала по стене у перины и немного по полу свинную кровь. Она видела пару раз, как рубят кур: у них кровь в первые минуты хлещет из отрубленной шеи, пока тело ещё бежит.
Оторвала от стула ножку и расклинила ей дверь, чтобы не сразу смогли открыть, — словно преступники боялись, что их застанут.
Златослава разворошила сундук с приданым, раскидала венцы, колты и лунницы. А наткнувшись взглядом на полупса, решила забрать его с собой — как маленькое напоминание о тереме и о той шальной встрече с любимым.
Когда больное и скрученное страхом смерти сознание было удовлетворено ужасающей сценой в светлице, она аккуратно, стараясь не наследить, прошла к окну, из которого не раз сбегала на вечерние ярмарки. Внизу чернела ранетка. Старая, родная, с корявыми ветками — её дерево, её детское спасение от обид и страхов, её спасение от тоски и проводник в самостоятельный мир.
Злата перекрестилась на икону, прошептала одними губами:
— Прости, Господи. Прости меня, Влас. Прости, Мироша. Простите, маменька с тятенькой.
Слёзы текли по щекам, когда она полезла на подоконник. Ноги скользили по холодному камню. Она нащупала ветку — и повисла, больно обдирая ладони о кору.
«Не оглядывайся, — приказала себе княжна. — На покойников нельзя оглядываться, даже если этот покойник — ты сама».
И полезла вниз — как в детстве, как когда-то давно, когда мир ещё не рухнул.
«Вперёд, Злата.», — прошептала она и шагнула в темноту. Ноги несли её к конюшне, а сердце разрывалось на части.