Глава 32
Я остановился. Смотрел на возвышение сосен перед собой и медленно вдыхал морозный воздух. Здесь ветер, тихо и только хруст снега позади вернул диалог на место.
— Какая разница, в каком месте ты не будешь меня слушать? — я слышал, что он хмурился. Но не видел этого на самом деле.
— Это была шутка?
— Утверждение, — поправил он. — Я не умею шутить.
— Кто тебе это сказал? Покажи пальцем — и завтра я его…
— Хватит, — он прервал меня, повысив голос. — Прекрати. Почему? Почему ты такой?
— Не оправдал твоих ожиданий? — мой взгляд опустился на снег, отдающий синим цветом. Всё из-за гирлянды, что обрамляла дом.
— У меня их никогда не было, — он будто опешил от моих слов.
Мы замолчали.
Почему я ударил Галли? Я знал ответ. Мне нужно было излечить собственные раны, прежде чем лечить кого-то другого. И что за чёртов синдром спасателя у меня?
— А у тебя? — его голос снова вырвал меня из раздумий. — У тебя были ожидания насчёт меня?
Стало как-то… стыдно.
Правда ударила в лицо, и я совсем не ожидал услышать её вслух. Я не мог даже повернуться, чтобы взглянуть на него. На то, как он выглядит. Надел ли пальто, красовался ли на его белоснежной шее шарф… Я стоял, рассматривая снег, будто представлял, как с наступлением весны растаю вместе с ним.
— Конечно, были. У всех нормальных людей они есть. Мы видим картину и сразу думаем, что художник — с чистой душой. А потом узнаём, что на самом деле он изобразил смерть всей семьи, которую тщательно спланировал и совершил.
— Томас, я не понимаю… — я часто его не понимал, но сейчас просто пытался оттолкнуть очевидное.
— Ньют, я не могу дать тебе того, чего ты ожидаешь, — его голос дрожал так же, как и мои руки, пока я сжимал край пальто, схваченного и накинутого в спешке перед выходом.
Звук его слов отбивал таймер у меня в голове. Сердце стучало громче, чем обычно.
— Я стараюсь. Я правда могу меняться, но я не могу… Ньют, я не могу изменить код своего ДНК. Как бы я ни хотел избавиться от этого чувства, как бы ни хотел делать всё то, что делают нормальные люди, — моё тело меня не слушает. Оно реагирует иначе. Мозг не позволяет понять и объяснить.
Я обернулся.
Он стоял и буквально дрожал — я не сразу понял, от чего именно. На нём не было ничего, кроме белой рубашки, слегка расстёгнутой сверху, в которой он ходит на работу. Волосы взъерошены. Томас тяжело дышал, одну руку прижимал к груди.
Почему я не заметил, что он вышел абсолютно без всего?
Почему не заметил, что у него паническая атака?
Почему я не подошёл?
Почему не успокоил сразу?
Я позволил правде быть. Ударить. Накрыть волной.
— Я недостаточно хорош, да? Я… я не знаю… Может, у меня что-то с мимикой? Я не умею сохранять зрительный контакт, а ты так часто смотрел мне в глаза… Или мои слова слишком странные? Я плохо держу себя в руках? Но я пытался быть тактильным, я хотел почувствовать то, о чём так часто пишут в книгах… Это ведь любовь? Я ведь люблю, но почему так больно?.. Ньют…
Я почувствовал, как разваливаюсь вместе с ним.
— Томас… Томас, боже, нет. Дело не в тебе… Я просто… — о чём я вообще? Что я должен сказать? Снова соврать?
— Ты виноват, но я повёлся на это, — вторая его рука прошлась по волосам. — Я не тот, кто тебе нужен. Я не могу… помочь тебе. Я даже себе не могу помочь! Как я могу быть тем, кто тебе нужен?!
У него была истерика. Я это видел. Я сокращал дистанцию, но он отступал снова и снова.
— Томас, прошу… давай зайдём внутрь. Ты весь дрожишь…
— Я правда пытался быть хорошим… — слёзы потекли из его глаз, взгляд всё так же метался по темноте.
Он вытер щёки резким, неестественным движением, в то время как другая рука продолжала сжимать рубашку в районе груди.
— Томас… ты прав. Ты во всём прав, но ты ни в чём не виноват…
Я опустился перед ним на снег. Штаны мгновенно промокли.
Ветер трепал мои длинные волосы — те самые, которые я успел возненавидеть. Я смотрел на него, цепляясь хоть за что-то, пока всё рушилось. Рушилось то, что я сам и создал.
— Я столько всего натворил. Я заставил тебя чувствовать себя буквально ничтожным рядом со мной…
— Ньют, ты заболеешь… — и даже сейчас он думал обо мне. В то время как я всё это время искал в нём замену.
— Я не смог отпустить его… Томас, я не могу его отпустить… — мой голос едва слышался.
Я раскаивался и впервые говорил правду. Ту, которую скрывал всё это время. Пытался навязать себе чувство, которого никогда не существовало.
— Я люблю его… Томми, я люблю его… — слова смешались со слезами.
И впервые я понял, что у меня нет сил даже крикнуть. Это была горечь, прожигающая сердце. Я пытался заклеить эти раны, но всё было раздроблено.
Там нечего было склеивать изначально.