Кролики

Они сидели в актовом зале уже невесть сколько времени. Часы не шли, песня не кончалась, свет не менялся.

Вова устроился в театральном кресле с бархатной обивкой, которая оказалась на удивление целой, только запах от неё шёл старый, мышиный, как от бабушкиного сундука. Он сложил руки на груди, закрыл глаза и просто слушал.

«Взвейтесь кострами, синие ночи...»

Голоса лились ровно, без сбоев, без эмоций. Как если бы кто-то включил старую запись и забыл выключить. Но это была не запись. Иногда кто-то из детей чесал нос или переступал с ноги на ногу, но пение не прерывалось ни на секунду.

Алиса сидела рядом, подперев голову кулаком, и смотрела на сцену в упор. Она пыталась понять, что здесь не так. Не вообще, это было понятно с порога: всё не так. А конкретно. Детали, которые выдают подделку. Она перебирала их как карты: у девочки во втором ряду бант развязался, но она не поправляет. У мальчика в третьем, галстук съехал набок, будто кто-то дёрнул и забыл завязать заново. У пионерки справа рукав закатан выше, чем у остальных.

Мелочи. Но мелочи складывались в картину: эти дети не управляют собой. Кто-то или что-то, держит их здесь и заставляет петь.

Бая сидел с краю, на подлокотнике, потому что на полное кресло ему было страшно садиться, казалось, оно проглотит. Он крутил головой, как сова, выискивая глазами выход, другой выход, не тот, через который они вошли. Запасной. Чёрный ход. Любую щель, чтобы свалить отсюда, пока хор не решил сменить песню на что-нибудь более весёлое.

Пение шло по третьему или четвёртому кругу, Алиса сбилась со счёта.

Она не выдержала первой.

— Какого хрена мы торчим тут? — Голос прозвучал громко, резко, и эхо ударило в колонны.

Дети не остановились.

Алиса вскочила с кресла, обвела рукой зал.

— Мы тут расселись, как в кинотеатре, а у нас люди пропали! Тоха! Даша! Их нет здесь! Они, блядь, в другом месте, а мы сидим и слушаем, как эти... — Она махнула рукой в сторону сцены, подбирая слово. — ...галстучки поют одну и ту же херню уже битый час!

— Шоха... — Начал Вова, не открывая глаз.

— Не перебивай, Исак! — Она повернулась к нему. — Ты чего вообще вырубился? Медитируешь? Мы в жопе мира, а ты, мать твою, дзен практикуешь?

Вова открыл глаза. Посмотрел на неё долго, без выражения. И сказал спокойно, так, что даже Бая перестал вертеть головой:

— Я слушал. Думал, может, в песне есть что-то. Ключ. Подсказка.

— И есть? — выдохнула Алиса.

— Нет. Обычная пионерская попса.

— Тогда какого хрена?!

Она не договорила. Не потому, что не нашла слов, их у Шохиной было в избытке, и три четверти из них подходили для любого случая жизни. Она замолчала, потому что в горле вдруг пересохло, а на глаза навернулось что-то мокрое и злое. Не слёзы. Гнев, который не знал, куда вылиться.

Она гнев этот вылила в крик.

Не в сторону Вовы. Не в сторону Баи. В сторону сцены.

— Эй, галстучки! — Рявкнула она так, что колонны, казалось, вздрогнули. — Где все наши?!

Пение оборвалось.

Не затихло, не замерло, а именно оборвалось. Как если бы кто-то схватил пластинку рукой и стянул иглу. Резко, с противным скрежетом, который повис в воздухе, а потом растаял.

Тишина ударила по ушам.

Алиса не ожидала, что подействует. Она вообще не думала, что будет результат. Просто орала от бессилия, от страха, от того, что Тоха неизвестно где и что Даша, которая сейчас одна в этом кошмаре.

Но результат был.

Дети на сцене замерли.

Не как живые люди, которые услышали неожиданный звук и остановились. А как марионетки, у которых одновременно обрезали нити. Сто пятьдесят пар глаз уставились в одну точку. В Алису.

И было в этих глазах что-то такое, от чего Бая икнул и вжался в кресло, а Вова медленно выпрямился, сжимая подлокотники.

А потом они сделали это.

Все. Одновременно.

Сто пятьдесят детей, мальчиков и девочек в выцветшей пионерской форме, с красными галстуками и значками «Всегда готов», медленно, как один организм, подняли правые руки. Не в пионерском салюте, нет. Просто вытянули вперёд.

И указали.

В одну сторону.

К выходу из зала.

Туда, где двустворчатые двери из тёмного дерева с латунными ручками были приоткрыты, туда, откуда они пришли.

Алиса замерла. Губы её шевельнулись, но звука не вышло. Вова встал с кресла, не отрывая взгляда от сцены. Бая схватил его за рукав, дёрнул, зашептал панически:

— Они... они показывают... туда, да? Они хотят, чтобы мы пошли туда? Зачем? Что там? Исак, я не хочу обратно, там коридор, там двери, там...

— Заткнись, Бабаев. — Вова мягко, но настойчиво высвободил руку. — Я вижу.

Он сделал шаг к проходу между креслами. Потом второй. Алиса пошла за ним, не оглядываясь на сцену, потому что боялась, что если оглянется, то не сможет уйти.

Бая поплёлся последним, шепча под нос матерки, которые уже не помогали, но давали иллюзию контроля. «Ёбаный в рот... пиздец... мать вашу...»

Они дошли до дверей. Вова взялся за латунную ручку, холодную, живую, не ржавую, как всё здесь, а настоящую, будто её только что начистили.

Обернулся на секунду.

Дети всё ещё стояли с вытянутыми руками. Ни один не опустил. Ни один не моргнул. Сто пятьдесят указующих перстов, застывших в воздухе.

— Спасибо за концерт. — Произнес Вова. Спокойно, почти вежливо. И толкнул дверь.

Коридор встретил их тем же серым светом, бетонным полом и запахом пыли.

Но теперь было одно отличие.

Тиканье вернулось.

Негромкое, ровное, как сердцебиение, только не человеческое. Слишком правильное. Слишком механическое.

— Он знает, что мы вышли. — Прошептал Бая.

— Или мы идём туда, где он нас ждёт. — Ответила Алиса.

Вова посмотрел вглубь коридора, туда, где тьма сгущалась, несмотря на серый свет. Туда, где, возможно, был Тоха. И Даша. И ответы.

— Пошли. — Сказал он.

И они пошли.

Двери за спиной закрылись сами.

А в актовом зале дети опустили руки, снова все одновременно, и запели сначала.

***

Они вышли в фойе.

Оно было таким же огромным, как актовый зал, но устроенным иначе: высокие окна с мутными стёклами, сквозь которые ничего не было видно, только серая пелена, как запотевшее стекло в бане. Пол из крупной кафельной плитки, от которого холод шёл даже сквозь кроссовки Вовы. В углах, фикусы в кадках, давно засохшие, но почему-то не рассыпавшиеся в труху: стояли как мумии, вытянув ветки-скелеты.

Прямо перед ними, дверь, из которой они вышли. За ней, как они знали, всё ещё пели дети. Но дверь была закрыта. И, Вова почему-то был уверен, если они попробуют открыть её снова, за ней будет уже не актовый зал.

— Туда. — Сказала Алиса, кивнув на другой конец фойе.

Там, напротив, был ещё один коридор. Такой же серый, такой же бесконечный. Но почему-то он казался правильным. Тем, куда нужно идти.

— Почему туда? — Спросил Бая, голос его звенел от напряжения.

— Потому что, я так сказала. — Алиса не обернулась.

Она шагнула вперёд. Вова за ней. Бая, помедлив секунду, потопал следом, стараясь ступать точно по следам Алисиных босых ног на холодной плитке.

Коридор напротив оказался другим.

Если первый был просто бесконечным серым тоннелем с дверями, то здесь за дверями чувствовалось пространство. Жизнь. Или то, что когда-то ею было.

Тиканье следовало за ними. Не приближаясь, не отдаляясь. Просто было фоном, как дыхание.

— Проверяем. — Скомандовал Вова, останавливаясь у первой двери.

Она открылась легко, без скрипа.

Швейная мастерская.

Алиса заглянула внутрь первой и замерла на пороге.

Вдоль стен стояли старые швейные машинки «Зингер», с чёрными лакированными корпусами и блестящими колёсами. На столах мотки ниток, рассыпавшиеся иголки, коробки с пуговицами. У окна манекен в пионерской форме, без головы, от чего он выглядел особенно жутко.

— Твою мать. — Выдохнула Алиса, отступая на шаг.

— Что? — Вова заглянул ей через плечо.

— Технология, блин. — Она скривилась, как от зубной боли. — У нас в школе... Швейные машинки. Фартуки. Юбки. Я пальцы себе иголками исколола, пока вышивала те дурацкие салфетки. — Она плюнула на пол. — Я поклялась, что больше ни одной юбки в жизни не сошью.

— Клятву сдержала? — Спросил Бая из-за спины.

— Еще как, теперь, когда меня заставляют шить, я утюгом ткань прожигаю.

Она отвернулась от мастерской, передёрнула плечами. Ей показалось, что в тиканье на секунду вплелся смех. Тихий, девичий, школьный. Она не стала никому говорить.

Пошли дальше.

Кружок рисования, мольберты, как в той комнате, которую они видели раньше, только больше. Банки с засохшей краской, кисти, похожие на спинозавров, и стопка детских рисунков на полу. Алиса нагнулась, подняла один.

Солнце. Трава. Два мальчика держатся за руки.

Всё. Никаких кроликов. Никакой тьмы.

Она положила рисунок обратно.

— Здесь когда-то были нормальные дети. — Тихо сказала она. — Просто дети.

— Были. — Ответил Вова.

Кружок авиамоделирования. Столы, заваленные обрезками бальзы, банки с клеем, которые уже превратились в монолиты, и модели самолётов, аккуратные, собранные с любовью, пыльные. Свисают с потолка на ниточках, будто кто-то хотел устроить выставку, да так и не успел.

Бая задержался у стола, тронул пальцем крыло «кукурузника». Дерево было сухим, но не рассыпалось.

— Они могли бы стать кем-то. — Сказал он вдруг. — Эти дети. Инженерами. Лётчиками. Кто-то, может, в космос полетел бы. А они...

— Не полетели. — Закончила за него Алиса.

Тиканье стало чуть громче.

И вдруг оно словно дёрнулось. Ускорилось на секунду и снова выровнялось.

Будто тот, кто создавал этот звук, нетерпеливо ждал.

— Ему не нравится, что мы отвлекаемся. — Сказал Вова.

— Ему? — Переспросил Бая.

— Кролику. Он хочет, чтобы мы двигались туда, куда он нас ведёт.

— А если мы не пойдём? — Алиса упёрла руки в боки.

Вова посмотрел на неё.

— Тогда он придёт сам.

Они пошли дальше.

Тиканье не отставало.

Библиотека.

Она не вписывалась в масштабы пионерлагеря. Слишком большая, слишком основательная: высокие стеллажи до потолка, массивные столы из тёмного дерева, лампы с зелёными абажурами, как в старых фильмах про учёных. Пахло бумагой, воском и временем. Настоящим, густым, как сироп.

И в этом запахе, в глубине читального зала, за столом, заваленным книгами и тетрадями, сидела она.

Даша.

Живая. Целая. В своей длинной юбке и серой футболке, босая, как всегда. Волосы распущены, падают на лицо, но она не поправляет их, перебирает страницы. Медленно. Внимательно. Как будто ищет что-то, что может найти только она.

— Пони! — Выдохнула Алиса первой и бросилась к ней. Обняла, не спрашивая разрешения, прижала к себе, вжалась лицом в тёмные волосы. — Ты живая, дура! Ты где была? Мы обыскались! Тоха пропал, мы не знаем, где он, а ты тут книжки читаешь?!

Даша не отстранилась. Не ответила сразу. Только подняла глаза, спокойные, чуть уставшие, но не испуганные. В них не было той пустоты, что у детей в актовом зале. Она была собой.

— Я знала, что вы придёте. — Сказала она тихо. — Я ждала. Здесь... время не так идёт. Мне показалось, что прошло несколько минут. Но, наверное, больше.

— Часы. — Сказал Вова, подходя к столу. — Они сломались. Или не работают. Или... — Он не договорил.

Даша кивнула, будто поняла.

— Садитесь. Я нашла кое-что.

Она раздвинула книги. Тетради. Выцветшие обложки, пожелтевшие страницы, детский почерк, аккуратный и корявый, с кляксами и рисунками на полях. Вова увидел одну тетрадь, подписанную фломастером: «Дневник отряда №3, лето 1985».

— Я перебирала это, пока вы шли. — Даша говорила медленно, будто каждое слово взвешивала перед тем, как выпустить. — Здесь всё. Как они жили. Что ели. В какие игры играли. Кто с кем дружил, кто кого дразнил. И про ритуал.

— Тот самый? — Алиса присела на край стола.

— Да. — Даша раскрыла одну из тетрадей, маленькую, в чёрном дерматине, с вырванными страницами. — Это принадлежала одному из старших. Тому, кто читал заклинание. Он записывал всё, как было. По шагам.

— Зачем? — Спросил Бая, подходя ближе и заглядывая в тетрадь через плечо Вовы. — Чтобы похвастаться? Чтобы не забыть?

— Не знаю. Может, чтобы предостеречь. Или... — Даша подняла глаза. — Или он уже тогда понял, что сделал что-то непоправимое, и хотел оставить записку тому, кто придёт после.

Вова взял тетрадь в руки. Почерк был мальчишеский, угловатый, с нажимом:

«Мы нашли это в старом сундуке в подвале столовой. Книга старая, на непонятном языке, но картинки были понятные. Круг. Слова. Кровь. Мы думали, это розыгрыш. Мы думали, ничего не случится. Мы просто хотели посмотреть, ну, приколоться. Кролик был мёртвый. Мы его нашли в лесу, он уже вонял. Мы закопали его, как было написано. И прочитали слова. Ничего не произошло. Мы поржали и ушли».

Дальше несколько страниц вырвано.

Потом другая запись, другим почерком, девчачьим:

«Паша пропал. Мы искали его всю ночь. А утром нашли за столовой. Он не двигался и не говорил. Глаза открыты. Мы позвали вожатых. Его забрала скорая. А ночью я проснулась и увидела в окне белое. С ушами. Оно смотрело на меня. Я не знаю, что это, но оно смотрело».

Ещё одна запись, последняя, тем же мальчишеским почерком, но неровным, будто писавший торопился или дрожал:

«Это не воскресло. Это не живое. Это что-то другое. Оно теперь здесь. Боже, что мы наделали».

Вова закрыл тетрадь.

Тишина стала плотной. Даже тиканье, казалось, замерло, подслушивая.

— Кролик – это не демон. — Сказала Даша. — Не призрак. Не монстр из страшилок. Это... дух. Леса. Или земли. Или того места, где раньше были финны и монастырь. Оно было здесь всегда. Спало. А они его разбудили.

— И теперь… — Алиса сглотнула.

— Оно подражает. Учится быть ребёнком. Пионерская форма, галстуки, песни, кружки... — Даша обвела рукой библиотеку, коридор. — Это не настоящая радуга, а его мир. Разве вы не заметили? — Она сделала паузу и ребята переглянулись. — Здесь оно учится. Играет. Повторяет то, что видело. Как ребёнок, который смотрит мультик и повторяет слова.

— А Тоха? — Спросил Вова. Голос его прозвучал глухо. — Тоха – это тоже игра?

Даша помолчала.

— Тоха... — Она подбирала слова, и это было страшнее всего, потому что Даша обычно не подбирала, а говорила прямо. — Тоху оно выбрало. Потому что он слабый. Не физически. Внутри. Он боится. Он одинок. Он хочет, чтобы его заметили. А оно... оно чувствует таких. Играет с ними.

— И что будет с Тохой? — Спросил Бая. Губы его дрожали, но он держался.

Даша посмотрела на него. Потом на Вову. Потом на Алису.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Скорее всего станет очередной жертвой.

Алиса встала.

Лицо её побелело, веснушки выступили резко, как осколки.

— Нет. — Сказала она. — Нет, Пони. Мы не для того сюда припёрлись. Мы не для того прошли через этот пиздец, чтобы услышать «станет очередной жертвой». Мы найдём Тоху. Мы вытащим его. Даже если придётся разобрать эту ёбаную «Радугу» по кирпичикам.

Вова поднялся следом.

— Шоха права. — Сказал он. — Мы не оставляем своих.

Даша посмотрела на них.

Долго.

Потом медленно, очень медленно, улыбнулась. Невесело, но тепло. Впервые за всё время.

— Я знала, что вы так скажете. — Прошептала она.

Она закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.

— Я знаю, где Тоха. Я нашла в записях... куда оно забирает тех, кого выбирает. Не в актовый зал. Не в кружки. В подвал. Тот самый. Где стояла мясорубка.

— В столовой. — Выдохнул Бая.

— Да. — Даша встала. — Мы идём туда.

— Все? — Спросил Бая.

— Все. — Ответил Вова.

Тиканье снова стало громче. Увереннее. Будто тот, кто создавал этот звук, улыбался где-то во тьме.

Они вышли из библиотеки.

И пошли в столовую.