Кролики

Тишина длилась бесконечно.

Вова считал удары собственного сердца. Сто. Двести. Триста. Ничего не менялось: та же темнота, тот же холодный бетон под ногами, тот же запах пыли и сладковатой гнили, от которого кружилась голова. Бая перестал плакать, только дышал часто и мелко, уткнувшись лицом в Алисино плечо. Алиса гладила его по рыжей макушке, и в этом жесте было столько нежности, сколько Вова не видел у неё никогда.

Она поймала его взгляд и усмехнулась, криво, по-своему.

— Не смотри так. Я не добрая. Просто если он сейчас зайдёт, я хочу, чтобы у меня была живая подушка безопасности.

— Шоха, иди в жопу... — Прошептал Бая, но даже не поднял головы.

Вова подошёл к двери. Прижался ухом к холодному дереву. Ничего. Ни шагов, ни тиканья, ни дыхания. Только та странная, неправильная тишина, которая бывает после взрыва, когда звук уже съел сам себя и осталась только пустота.

— Надо выходить. — Сказал он.

— Ты охренел? — Алиса вскинула голову. — Ты слышал, что там ходило?

— Слышал. А теперь не слышу. — Вова обернулся. — Мы не знаем, где Тоха. Где Пони. Где остальные. Сидеть здесь и ждать, пока нас найдут — вариант для жертв. А я не жертва.

— Я тоже. — Алиса отпустила Баю, встала. — Но я не хочу бегать от этого… от него. В темноте. Босиком.

— Тогда наденем кроссовки. — Вова посмотрел на Баю. — Твои где?

— Я… проснулся без них.

— Мои у кровати остались, в «Лучике». — Алиса посмотрела на свои босые ноги. — Холодно, но терпимо. Пони вон вообще везде босиком ходит.

— Даша – другое дело. — Буркнул Вова. — Она будто вообще не по земле ступает.

Бая наконец поднял голову. Лицо опухшее, красное, веснушки выступили ярче на бледной коже, будто кто-то рассыпал по лицу ржавые гвозди.

— А если он там? — Спросил он тихо. — В коридоре?

— Тогда будем решать по ситуации. — Вова взялся за задвижку. — Готовы?

— Нет. — Честно сказала Алиса.

— Я тоже. Пошли.

Он отодвинул ржавый металл. Задвижка всхлипнула, как живая, но поддалась. Вова толкнул дверь и шагнул в коридор.

Пусто.

Коридор тянулся в обе стороны, бесконечный, серый, с бетонным полом и кирпичными стенами. Лампы под потолком не горели, но странный тусклый свет сочился откуда-то сверху, будто сквозь толщу земли.

Тиканья не было.

Вместо него тишина стояла такая плотная, что Вова слышал, как кровь шуршит в сосудах. Алиса шагнула за ним, за ней Бая, на цыпочках, босиком, стараясь ступать бесшумно.

— Куда? — Шепнула Алиса.

— Проверим комнаты. — Ответил Вова так же тихо. — Если они здесь, то они в какой-то из них.

Они пошли вдоль стены, держась правой стороны. Первая дверь, такая же облупленная, с ржавой ручкой. Вова толкнул плечом. Та подалась с протяжным стоном, открывая узкую каморку.

Пусто.

Стены голые, пол бетонный, пахнет плесенью. Ничего. Даже пыли нет, будто здесь никогда ничего не было.

— Следующая. — Сказал Вова.

Вторая комната. Третья. Четвёртая.

Пусто.

Везде пустота. Серая, вылизанная, мёртвая. Бая шёл молча, только иногда всхлипывал, но сдерживался. Алиса кусала губу так, что выступила кровь.

А потом, где-то на шестой или седьмой двери, что-то изменилось.

Комната была не пустой.

В углу, прислонённая к стене, стояла кукла. Старая, советская, с выцветшими волосами и стеклянными глазами, которые смотрели прямо на дверь. Рядом, плюшевый заяц с оторванным ухом. На полу, детские кубики с буквами, сложенные в бессмысленную башню.

— Это что? — Прошептал Бая.

— Игрушки. — Ответила Алиса. — Детские.

— Я вижу. Но почему они здесь?

Вова не ответил. Он заметил на стене плакат. Выцветший, с оборванными краями, но ещё читаемый:

«Пионер — всем ребятам пример!»

С лица на него смотрел улыбающийся мальчик в красном галстуке.

— Идём дальше. — Сказал он и вышел в коридор.

Темнота уже не казалась такой плотной. Глаза привыкли, и они начали замечать детали. На стенах, не просто кирпич, а остатки цветной краски: жёлтые лучи, зелёная трава, синее небо. Кто-то когда-то рисовал здесь уют и детство.

Плакаты попадались всё чаще.

«Будь готов! — Всегда готов!»

«Чистота — залог здоровья»

«Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья»

Старые, выцветшие, с рисунками улыбающихся детей в форме. Вова всматривался в лица. Может быть, узнает кого-то? Квазимодо? Пашу? Или того кролика, который стоял на тропе?

Никого.

Только чужие, забытые, никому не нужные улыбки.

— Смотрите. — Позвала Алиса, останавливаясь.

Она стояла у следующей двери, но смотрела не внутрь, а на стену рядом. Там, пришпиленная кнопкой к облупившейся краске, висела картинка. Детский рисунок. Коричневой краской на серой бумаге.

Вова подошёл ближе. Сердце ёкнуло.

Дом. Странный, перекошенный, с зарешёченными окнами. Рядом, чёрное солнце. И фигура. Белая, высокая, с ушами. Стоит у дома и держит за руку маленького человечка.

Под рисунком надпись детским почерком, корявыми печатными буквами:

«ПАША И КРОЛИК. МЫ ДРУЗЬЯ НАВСЕГДА»

Бая прочитал, побледнел ещё сильнее и отшатнулся.

— Нам… нам не сюда. Нам не надо это видеть.

— Надо. — Жёстко сказал Вова. — Если мы не поймём, что здесь случилось, мы отсюда не выйдем.

— А если выйдем? — Спросила Алиса.

Вова не ответил.

Следующая комната оказалась мастерской.

Половинки на стенах, рисунки, аппликации, вырезки из журналов. Звёзды, ракеты, цветы. На подоконнике баночки с засохшей краской, кисточки, похожие на мумии, стопка серой бумаги.

Посреди комнаты мольберт.

На нём незаконченный рисунок.

Вова подошёл медленно, чувствуя, как под ложечкой холодеет.

Белый кролик. Длинные уши, пионерский галстук, форма. Нарисовано неумело, но с какой-то пугающей любовью, тщательно, будто ребёнок вылизывал каждую деталь.

Рядом лицо мальчика, наполовину стёртое, замазанное белой краской.

Словно кто-то закрасил человека, оставив только ушастую тень.

— Это не просто комната. — Тихо сказала Алиса. — Это… чья-то… одержимость уже.

— Пашина? — Предположил Бая.

— Или того, кто был здесь после него.

Из коридора, далеко-далеко, донёсся новый звук.

Не тиканье.

Пение.

Детское, тонкое, сбивчивое:

«Взвейтесь кострами, синие ночи…»

Вова замер. Алиса схватила его за рукав. Бая закрыл уши руками, но звук всё равно проходил сквозь.

Пение приближалось.

— Надо уходить. — Выдохнула Алиса.

— Нет. — Вдруг сказал Вова. — Это не Кролик. Это дети. Настоящие.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Кролик молчит. А они поют.

Он шагнул в коридор.

Пение приближалось, но никого не было видно. Только стены, плакаты, игрушки и странный серый свет, который становился всё ярче.

— Исак, вернись! — Крикнула Алиса шёпотом.

Но Вова уже шёл. Навстречу песне. 

Пение шло отовсюду, из стен, из пола, из той серой пустоты, которая давила на глаза. Вова шёл быстро, почти бежал, и Алисе приходилось тянуть Баю за собой, чтобы не отстать.

— Исак, твою мать! — Прошипела она, перекрывая детские голоса. — Ты что, на хер, оглох?! Вернись, кретин!

Вова не оборачивался. Его широкая спина маячила в сером свете как скала, к которой можно прибиться, но которую невозможно сдвинуть. Алиса выругалась ещё раз, длинно, витиевато, на чём свет стоит, и крепче сжала Баю за запястье.

— Шоха. — Всхлипнул тот. — Я боюсь.

— Я тоже, Игорь. — Она даже не обернулась. — Поэтому будешь материться.

— Чего?

— Брань отпугивает нечисть. Мне бабка сказала. Ещё в детстве. — Алиса говорила быстро, сбивчиво, но уверенно, будто сама поверила в это только сейчас. — Сказала: «Алиса, если когда-нибудь попадёшь туда, где страшно – матерись. Нечисть грязных слов боится.». Поэтому, Игорь Бабаев, матерись как сапожник. Понял?

— Я не умею…

— Врёшь. Ты вчера, когда Квазимодо заставил приседать, такого наговорил, заслушаться можно.

Бая шмыгнул носом, сглотнул и вдруг выдал такую витиеватую трёхэтажную конструкцию, что даже Алиса уважительно присвистнула.

— Молодец. Продолжай.

— …нахуй, блядь, в пизду, ёбаный в рот… — Не останавливаясь, забормотал Бая, и в его голосе действительно появилась какая-то новая сила. Не смелость. Но что-то похожее на злость, которая гнала страх наружу, превращая его в слова.

Алиса улыбнулась краем губ и прибавила шаг.

Коридор кончился неожиданно, упёрся в двустворчатые двери из тёмного дерева, высокие, с латунными ручками, которые не заржавели, а тускло блестели в призрачном свете. Над дверями выцветшая табличка: «Актовый зал».

Пение шло оттуда.

Вова остановился перед дверями, положил ладони на ручки. Обернулся на Алису и Баю. Лицо его было бледным, но глаза горели, не страхом, а тем упрямым, злым огнём, который Алиса уже видела на футбольном поле, когда он не дал Шкафу себя обойти.

— Там дети. — Сказал он тихо. — Я слышу.

— Или нет. — Ответила Алиса.

— Узнаем.

Он толкнул двери.

Актовый зал был огромным.

Настолько огромным, что не поместился бы ни в «Радуге», ни в «Лучике», ни в одном здании, которое они знали. Колонны уходили вверх, в черноту, теряясь где-то под крышей, которой не было видно. Пол из крупной плитки, тёплой, почти живой под босыми ногами. И свет, странный, ровный, без теней, как перед грозой, когда солнце уже спряталось, а небо ещё не потемнело.

И в этом свете, на сцене в глубине зала, стояли они.

Дети.

В пионерской форме. Мальчики и девочки, младше их – лет девять-десять, не больше. Ровными рядами, как на линейке. У каждого красный галстук, значок на груди, руки по швам.

Они пели.

«Взвейтесь кострами, синие ночи — мы пионеры — дети рабочих…»

Голоса тонкие, высокие, чуть фальшивящие, как бывает у детей, которые поют всем классом, не особенно стараясь, но просто потому, что так надо.

Они не смотрели на троих старшеклассников, застывших в дверях. Не поворачивали голов. Даже не моргали. Стояли как куклы, но живые. Алиса видела, как вздымаются их грудь, как шевелятся губы.

— Они нас не видят? — Прошептал Бая. Материться он перестал, голос сел от удивления.

— Или делают вид. — Так же тихо ответил Вова.

Алиса сделала шаг в зал. Плитка под босыми ступнями была тёплой, почти горячей. Она сделала ещё шаг. Ещё. Дети пели, не замечая.

Она почти дошла до первых рядов кресел, старых, театральных, обитых выцветшим бархатом, когда на сцене что-то изменилось.

Один из мальчиков в четвёртом ряду, курносый, с оттопыренными ушами, точь-в-точь как у Тохи, вдруг перестал петь. Улыбнулся. Широко, по-детски, беззаботно. Посмотрел прямо на Алису впервые за всё время.

И засмеялся.

Звонко, громко, так, что эхо ударилось о невидимый потолок и рассыпалось по залу сотней маленьких смешков.

А потом он развернулся, легко, как на перемене, и побежал. Не вглубь сцены, а прямо на них. С кулис, по краю, прыгая через ноги соседей по ряду, которые даже не шелохнулись.

— Смотри! — Крикнул Вова.

Мальчик бежал прямо на Алису. Она не двинулась с места. Не потому, что не испугалась. Просто ноги перестали слушаться.

Он пронёсся сквозь неё.

Сквозь.

Как сквозь дым. Как сквозь сон. Как сквозь что-то, что не имеет тела.

Алиса почувствовала только лёгкий холод, на секунду, на выдох, и всё. Мальчик уже был за её спиной, у дверей, где стояли Вова и Бая. Вова попытался схватить его за рукав. Рука прошла насквозь.

— Сто-ой! — Заорал Бая, и это был не страх, а отчаяние.

Мальчик обернулся на секунду, уже на пороге. Улыбнулся снова и вдруг моргнул. Не как человек. Как лампа, которую выключили и включили.

И исчез.

Прямо в воздухе, пока Вова и Бая оглядывались на него, потеряв из вида на одно мгновение.

Только детский смех ещё звенел под колоннами, медленно затихая, как заводная игрушка, у которой кончился завод.

Пение на сцене не прекратилось.

Остальные дети продолжали стоять ровными рядами и петь про синие ночи и костры. Ни один даже не повернул головы.