Кролики

Отбой в «Лучике» в тот день случился позже обычного. Дискотека в столовой затянулась почти до одиннадцати, Лёха всё ставил «Ласковый май», а Валерий Петрович был в хорошем настроении и не гнал детей спать. Квазимодо молча курил в стороне, наблюдая за четвёртым отрядом, и взгляд его был тяжёлым, как свинцовая плита. Алиса несколько раз ловила этот взгляд на себе, но не подходила. Разговор в подсобке всё ещё звенел в ушах.

В третьей комнате гасили свет уже почти в полночь.

Квазимодо заглянул на пороге, окинул всех взглядом: Вова на своей нижней полке у окна, Тоха наверху, свесивший руку, Бая у двери, обнимающий диктофон, двое молчаливых пацанов на соседних кроватях. Сказал он только одно слово.

— Спать.

Дверь закрылась. Половицы скрипнули и затихли.

Вова не спал. Как в первую ночь на новом месте, хотя место уже не было новым. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как Тоха ворочается наверху. Ритмично, как маятник: скрип-пауза-скрип. После сегодняшнего признания про синяки на груди и про пальцы, прошедшие сквозь рёбра, Вова хотел кое-что спросить, но не спросил. Не потому, что боялся ответа. Потому что сам не знал, что делать, если ответ окажется правдой.

Бая уснул первым. Сопел тихо, по-детски, иногда что-то бормотал во сне про батарейки и «Панасоник». Потом затихли и молчаливые пацаны. Тоха всё скрипел, но скрип становился реже, дыхание глубже. Вова ждал, пока он уснёт, сам не зная зачем. И когда скрип прекратился окончательно, закрыл глаза.

Он провалился в сон мгновенно, как в чёрную воду с обрыва. Снов не было. Только тьма, плотная, тёплая, без единого звука.

А потом тишина лопнула.

Тик-так.

Вова открыл глаза.

Тик-так.

Звук шёл отовсюду. Сверху, снизу, из стен, из подушек, из его собственной груди. Ритмичный, механический, неумолимый. Как будто огромные часы тикали прямо под кроватью, только часов там не было.

Вова сел рывком. Сердце колотилось где-то в горле, но он быстро взял себя в руки, заставил дыхание выровняться. Щёлкнул выключателем у изголовья.

Ничего.

Лампочка не загорелась. Он щёлкнул ещё раз, потом ещё, мёртвая тишина в ответ, только тиканье, которое вдруг стало громче. Или ближе.

— Тоха. — Позвал он шёпотом вверх.

Тишина.

Вова спустил ноги на пол. Пол был холодным. Слишком холодным для деревянных половиц «Лучика». И шершавым. Как бетон.

Он нащупал кроссовки, сунул ноги на ходу и двинулся к двери. В темноте шёл на ощупь, выставив руку вперёд, чтобы не врезаться в кровать Баи. Нащупал край его матраса.

Пусто.

Вова замер. Провёл рукой по всей кровати. Простыня холодная, подушка смятая, но тела нет. Одеяло откинуто. Как будто Бая встал и ушёл. Или его подняли и унесли.

— Бабаев. — Позвал он чуть громче. Ни ответа.

Тоха наверху тоже молчал. Вова дотянулся, потрогал рукой верхнюю полку. Матрас, простыня, подушка. Пусто.

Он не стал ждать. Резко развернулся, нашарил дверную ручку, дёрнул. Дверь поддалась с протяжным скрипом, и Вова шагнул в коридор.

Коридор «Лучика» был узким, с облупленной краской на стенах и газетами на полу. Этот коридор был широким. И каменным.

Вова замер на пороге, моргая. Глаза медленно привыкали к темноте, и то, что он увидел, заставило внутренности сжаться в ледяной ком.

Коридор был старым. Стены из серого, кое-где обвалившегося кирпича, пол из бетонных плит со следами копоти. Вдоль стен двери. Много дверей, деревянных, облупленных, с ржавыми ручками. Никаких газет 1998 года, никакой марли на окнах — окон не было вообще. Только в конце коридора тускло светился проём, залитый призрачным, неживым светом.

Не «Лучик».

«Радуга».

Тиканье здесь было оглушительным. Оно отражалось от стен, множилось, накладывалось само на себя, и Вове на секунду показалось, что он слышит не просто механический звук, а чей-то шёпот поверх него. Слова, которые нельзя разобрать. Или не хочется.

Он сделал шаг. Кроссовок гулко стукнул по бетону. Второй шаг. И вдруг из темноты впереди возникла тень. Высокая, худая, с растрёпанными волосами.

— Исак? — Голос Алисы был сиплым, но твёрдым.

— Здесь я. — Ответил он, подходя ближе. — Ты как здесь?

— Проснулась. Тиканье. Девчонок в комнате нет. Даши нет. Я вышла, а это… — Она обвела рукой коридор. — «Радуга».

— Я понял. — Кивнул Вова.

Алиса стояла перед ним в растянутой футболке и босиком. Пальцы ног белые от холода, хотя воздух вокруг был тёплым, спёртым, пахнущим пылью и чем-то сладковато-гнилостным.

— Где остальные? — Спросила она.

— Бая пропал. Тоха тоже. Их нет в комнате.

— Даши нет. И девчонок других. — Алиса оглянулась на коридор за спиной. — Я одна проснулась. В пустой комнате.

Вова не ответил. Потому что знал, они не просто «пропали».

Из одной из дверей слева, дальше по коридору, донёсся глухой стук. Короткий, прерывистый. Кто-то бил в дверь изнутри. Не кричал. Не звал на помощь. Просто бил, раз за разом, словно у него не осталось сил даже на голос.

Вова двинулся на звук. Алиса за ним, вплотную, почти касаясь спиной его спины. Так они шли по коридору «Радуги», узкому, холодному, пахнущему смертью, к той двери, за которой кто-то отчаянно, молча, пытался выбраться.

Стук повторился. Три удара. Пауза. Ещё два. Слабее.

— Здесь. — Сказал Вова, останавливаясь перед облупленной деревянной дверью без ручки. Только маленькое окошко под самым потолком, закрытое ржавой решёткой.

Он дёрнул дверь на себя. Не поддалась. Тогда он разбежался и ударил плечом. Раз, другой. Древесина затрещала, но не открылась.

— Отойди. — Сказала Алиса.

Она отступила на шаг, развернулась и ударила ногой рядом с замком, босой пяткой по гнилому дереву. Дверь жалобно застонала и распахнулась внутрь.

За ней, в темноте, на холодном бетонном полу, свернувшись калачиком, сидел Бая.

Без диктофона. Без кроссовок. Без голоса.

Вова опустился перед ним на корточки. Бая поднял голову. Глаза красные, опухшие, лицо белое, как мел, веснушки на этом фоне казались чёрными. Губы тряслись.

— Бабаев, ты цел?

Бая открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Шепнул, едва слышно:

— Я… я…

— Спокойно. — Вова положил руку ему на плечо. — Дыши.

Бая судорожно втянул воздух, захлебнулся, закашлялся. Из глаз брызнули слёзы, не от боли, от ужаса, который никак не мог выйти наружу. Он схватил Вову за запястье. Пальцы холодные, липкие.

— О-о-он… — Выдохнул Бая. — О-о-н… ст-стоял… в дверях…

— Кто стоял? — Спросила Алиса. Голос жёсткий, но в глазах страх.

Бая затряс головой. Сжался ещё сильнее, будто хотел стать маленьким, невидимым, исчезнуть.

— У-у-улыбался… — Выдавил он. — У него… зуб-бы… мно-много… и гл-глаза…

— Дыши, Бая. — Вова сжал его плечо сильнее, почти до боли. — Ты здесь. Мы здесь. С нами.

Бая судорожно кивнул, но взгляд его метался по углам комнаты, выискивая что-то в темноте. Он не верил, что они в безопасности. И был прав.

— А-а потом… — Бая снова сглотнул, слюны не хватало, горло сухое, как наждак. — П-потом я здесь. П-проснулся… здесь. Один.

— А диктофон? — Спросил Вова.

Бая вдруг замер. Глаза расширились, зрачки раздулись, и он прошептал, почти беззвучно:

— Он… он писал. Я перед сном… нажал запись… я всегда нажимаю… а когда проснулся… — Голос сорвался, Бая всхлипнул, коротко, по-детски. — Он… его голос… там…

— Чей голос? — Алиса присела рядом, вглядываясь в его лицо.

Бая замотал головой, часто, мелко, как заведённый. Губы шевелились, но звука не было.

— Не… не могу… — Наконец выдохнул он. — Не хочу… вспоминать… Исак, п-пожалуйста… не заставляй…

Вова кивнул. Спросил другое:

— Тоху видел? Когда сюда попал?

Бая замер. Потом медленно покачал головой.

— Н-нет. Я один… был. Всё время… один. — Он вдруг схватил Вову за рубашку, притянул к себе, зашептал в лицо, горячо, панически. — Он з-заберёт нас. Всех. П-по одному. Сн-начала Тоху… п-потом меня… потом…

— Никого он не заберёт. — Жёстко оборвал Вова. — Встать.

— Исак…

— Встать, я сказал!

Он рывком поднял Баю на ноги. Тот покачнулся, ухватился за его плечо, но устоял. Алиса встала рядом, готовая подхватить.

— Мы найдём Тоху с Дашей. — Сказала она. — И выход. И свалим отсюда к чертям собачьим.

Бая всхлипнул, вытер нос тыльной стороной ладони, шмыгнул. Кивнул. Но глаза всё ещё бегали.

Из дальнего конца коридора, из проёма с тусклым светом, донёсся новый звук.

Шаги.

Медленные. Тяжёлые. Ритмичные. Как будто кто-то шёл, волоча за собой что-то по бетонному полу.

Шлёп… шлёп… шлёп…

Бая обмяк, повис на плече Вовы. Губы задрожали снова, но он не заплакал — только выдохнул:

— Идёт…

— Бежим. — Скомандовал Вова.

Они рванули в противоположную сторону, в глубь коридора, где дверей было больше, а темнота гуще. Бая бежал босиком по холодному бетону, Алиса рядом, Вова замыкающим. Шаги за спиной не ускорялись. Шли ровно, как маятник. Не отставали. И не приближались. Будто знали, что добыча никуда не денется.

Девятая дверь, десятая, одиннадцатая. Одна из них была приоткрыта. Вова толкнул её плечом, пропустил Алису и Баю внутрь, шагнул следом и с силой захлопнул.

Задвижка с той стороны ржавая, но живая, с грохотом встала на место.

Тишина.

Тиканье стихло. Шаги затихли. Только их дыхание, три испуганных, сбивчивых голоса в темноте, только стук трёх сердец, колотящихся в унисон.

— Г-где Тоха? — Прошептал Бая, когда смог говорить.

Вова не ответил сразу. Он оглядел комнату. Окно было. За ним не звёзды, не луна, не сосны. Только серая, бесконечная, ничем не освещённая пустота.

— Найдём. — Ответил он наконец. — Живым или мёртвым. Но найдём.

Бая закрыл лицо руками и беззвучно заплакал. Алиса обняла его за плечи, прижала к себе, и в этом жесте не было ничего насмешливого, только холодный, цепкий страх за всех них.